И все же уезжал я с тяжелым сердцем, так как за самой Пелагеей приглядеть было некому… да она бы никому и не позволила.

Впрочем, у меня и других дел хватало. В них-то я и окунулся с головой.

Следующие две недели я промотался между санаторием и Казанью, и к концу второй недели все наконец разрешилось.

Причем я понятия не имел, как бы справился без Наиля. Иногда мне казалось, что такого соратника мне послала сама Система — въедливый трудоголик, работающий скорее за идею, чем за деньги, гиперответственный и надежный. Да, начали мы с ним знакомство не самым лучшим образом, и даже с тем же минтаем совсем недавно я заподозрил его в лицемерии, но все это было в прошлом.

Поэтому, посовещавшись с Евой и Михалычем, мы решили достойно вознаградить юриста не только хорошей должностью в штате санатория, но и небольшой долей от прибыли.

В общем, пока я занимался проблемами Борьки и Вити с Семеном, Наиль начал с того, что нашел, откуда взялись две цены на долю нашего бывшего соинвестора Алисы Юмашевой.

В первой пачке копий человек Фариды прислал раннюю редакцию договора, с ценой пониже, а настоящей была высокая цена, по которой Фарида выкупила долю у Алисы Олеговны: ее подтверждали и оригинал, и платеж. Когда мы с Евой впервые увидели эту сумму, у нас глаза на лоб полезли. Наиль занижать цифру ради удобной победы не стал и исправил расчет до окончательного иска, а потом, не дожидаясь суда, предложил Фариде то, что сам называл добровольным урегулированием.

— Ева выкупит ее долю по этой проверенной цене, плюс подтвержденные расходы на оформление, и на этом все закончится, — с некоторой долей хвастовства рассказал он мне. — С юристом Фариды я жестко поговорил сам, при ней, и объяснил ему то, что, думаю, он и без меня знал — никакого законного большинства у нее нет и не было.

— А протокол? — спросил я. — С моей подписью, которой я не ставил.

— Вот именно, — согласился Наиль. — Я ему так и сказал: это уже не хозяйственный спор, а отдельное уголовное дело. И Александр Михайлович ей в этом больше не поможет и отмазывать не будет. Зато, если она останется, помимо уголовки застрянет в окружении партнеров, которые ее терпеть не могут.

— И что Фарида? — спросил я.

— Угрожала, давила, считала и пересчитывала, только мне плевать, мы были правы по всем законам и понятиям, — ответил Наиль. — Потом, когда поняла, что все кончено и даже ее юрист умывает руки, спросила только, точно ли эта цена последняя. Я ответил, что точно. Тогда она сказала: «Присылайте бумаги».

— И все? — не поверил я.

— И все, Сергей Николаевич, — подтвердил Наиль и ухмыльнулся: — Что обидно, ни слова благодарности.

— Понятно. Ну, раз так, заявление о подлоге из полиции забирать не будем, — усмехнулся я.

— Полностью с вами согласен, — издал смешок Наиль. — Пусть свои связи лучше там использует. Если они у нее еще остались после всего, что было. Скандал с ее сыном уже по всем пабликам мусолят, даже в желтой прессе уже написали про нее.

А дальше началась бумажная волокита. Платеж прошел, долю зарегистрировали на Еву, участники собрались уже по-настоящему, без чужих подписей, и приняли решение, по которому директором санатория снова стал я.

Запись в реестре появилась через несколько дней, банк вернул доступы, а Денис Леонидович Зильбер, которого Фарида посадила в мой кабинет директором, сдал дела Наилю, как я и распорядился. Вел он себя теперь неуверенно и даже передвигался по санаторию все эти дни, как ниндзя в розыске, по стеночке и незаметно.

При этом дело о подлоге шло своим чередом и работать санаторию не мешало, но спокойнее мне от этого не становилось: кто-то ведь расписался за меня под тем протоколом? Но кто?

Тем временем Сашка, занимавшийся нашим оборудованием, привез и поставил на оба аппарата модули той модификации, которая и была нужна с самого начала, а Николай Борисович Самарцев наконец получил свой аппарат для карбокситерапии.

Коробку в процедурную заносили втроем: Сашка, Самарцев и Чепайкин, который зашел за тетей Ниной и равнодушно пройти мимо, понятно, не смог. Тетя Нина явилась следом, на ходу вытирая руки о фартук, и остановилась в дверях.

— Это что ж за машина такая, Сергей Николаевич? — спросил Чепайкин, обойдя распакованный аппарат кругом. — Николай Борисович говорит, газом будет лечить. Слышишь, Нинуля? Газом нас лечить будут.

— Типун тебе на язык, — отозвалась тетя Нина и негодующе посмотрела на меня. — Джимми, это не опасно? У нас же народ пожилой заедет, а вы его газом! Ишь, удумали чего!

— Нет, тетя Нина, это не опасно, — с усмешкой ответил я. — Газ углекислый, тот самый, который мы с вами выдыхаем. Николай Борисович будет вводить его тонкой иголкой под кожу, по чуть-чуть, прямо в то место, которое болит.

— И что от этого будет? — не отставала она.

— А будет то, что организм на такой укол отвечает всегда одинаково, — объяснил я. — Поняв, что где-то слишком много углекислового газа, он подумает, что ткани в этом месте задыхаются, и потому погонит туда кровь. При этом сосуды расширятся, кровь начнет отдавать кислород охотнее обычного, и больное место будет нормально питаться. Сам газ за полчаса разойдется и выйдет с дыханием, а кровоток останется.

— Так это вроде как банки, выходит? — сообразил Чепайкин.

— Вроде банок, Арсений Лукич, только изнутри и точно в цель, — подтвердил я. — Банки тянут кровь к коже, а здесь она идет туда, куда укололи.

— А от чего он помогает? — спросила тетя Нина, подойдя ближе и потрогав корпус аппарата пальцем.

— От болей в спине помогает и в суставах, когда они ноют из-за плохого кровотока. Раны после такой терапии заживают быстрее, у диабетиков в том числе. А женщины ходят на него ради кожи, им он синяки под глазами убирает. Только чудес от него ждать не надо: карбокситерапия делается курсом, по пять-десять процедур, потом действие постепенно сходит на нет, и курс надо повторять.

— А для мужской силы он годится? — хохотнул Чепайкин, но посмотрел на аппарат с интересом.

Тетя Нина шлепнула его по руке.

— Нет, Арсений Лукич, — честно ответил я. — Для этого совсем другое лечение требуется.

— А синяки от уколов остаются? — спросила тетя Нина.

— Бывает, что остаются, — ответил я. — И побаливает, пока газ расходится под кожей, он там в первые минуты похрустывает. Через день-два все проходит.

— Теперь понятно, зачем санаторию Самарцев-то нужен, — догадался Чепайкин. — Он же всю жизнь с газами, на наркозе, хе-хе!

— Затем и нужен, — улыбнулся я. — Но не только.

Тетя Нина покачала головой, сказала, что людей колоть газом она все равно бы побоялась, ибо негуманно это, и увела Чепайкина на кухню.

В общем, дела двигались. Те же предписания из акта Изотовой, мешавшие запуску, мы закрыли одно за другим.

На контроль Изотова приехала сама, прошла по корпусу и подписала акт, не найдя, к чему прицепиться. Впрочем, у меня сложилось впечатление, что докапываться она и не собиралась.

Таким образом, разрешительные документы на первую очередь вступили в действие, и десять номеров в первом крыле ждали полноценного заезда.

А мы решили, что такое дело надо обмыть, и вознамерились организовать что-то вроде корпоратива.

Днем перед корпоративом я прошелся по готовому крылу.

Сашка гонял оба аппарата с новыми модулями вхолостую и показывал мне экраны. В той жизни, еще мальчишкой, он точно так же показывал мне собранный радиоприемник, и, честно говоря, выражение лица у него с тех пор не поменялось. Такое же увлеченное и сосредоточенное, с горящими глазами.

Ева сидела в холле с ноутбуком и сверяла список заезда гостей санатория с номерами. Александра Ивановна, заведующая лечебным отделением, у себя в кабинете расписывала приемы по дням.

Я сунулся было в кладовую спросить, завезли ли белье в номера первого крыла, и тетя Нина, не отрываясь от полок, ответила, что завезли, пересчитали и разложили еще позавчера.