— Нервное и физическое перенапряжение: умеренное, с нарастанием.

— Необычная активность: сохраняется; механизм не определен.

— Признаков острого ухудшения не выявлено.

Прогноз самостоятельного восстановления: не определен.

Рука держалась, и это было главное. А вот перенапряжение, которое в Кужнуре стояло на месте, поползло вверх.

— А сам он ест каждый раз? — спросил я Семена.

— Да, каждый раз, — виновато ответил Семен. — Он же сам тянется, Сергей Николаевич, а я и рад.

Вот оно что. Парень распробовал ложку, а отец от радости только подкладывал. Так недолго было растерять и то, что набрали.

— Витя, — сказал я, — ложка — это хорошо. Но ешь сам, пока рука слушается. Как начнешь уставать, отдавай ложку отцу и не спорь, он докормит. Я тебе в Кужнуре говорил: устал — отдохни.

Витя посмотрел на отца, потом на меня и кивнул. Семен закивал следом.

— А устроились вы как? — спросил я. — Вы же первую ночь провели в доме Анатолия? Не холодно там?

— Да нет, котел работает хорошо, — начал объяснять Семен, — и плита нормальная. Там только из окна на кухне немножко дуло, так я газеткой возле рамы заклеил, как в советские времена мы делали. Конечно, в доме там и ремонт потом надо будет, хотя бы небольшой, но это мы еще посмотрим. Если мы здесь на пару лет останемся, может, я даже или собственный домик прикуплю, или этот в аренду долгосрочную возьму.

Мы разговаривали о всяких бытовых делах. Я делился своими мыслями по поводу рационального использования сарайчика за домом…

И тут в дверь постучали и вошла Полина.

— Знакомьтесь, — сказал я, — это Полина. Она за тяжелыми ухаживать умеет как никто.

И представил ей Семена и Витю.

Поздоровавшись, она первым делом посмотрела на Витю. Затем сразу задала ему несколько точных вопросов без всякого жалостливого сюсюканья, уточнила, в какое время он обычно быстрее устает, что ему помогает успокоиться, как он переносит дорогу. А также предложила сверить расписание. Семен при этом как-то вдруг смутился и сказал извиняющимся тоном, что, наверное, слишком подробно все объясняет.

— Все правильно вы делаете, не извиняйтесь, — ответила Полина. — Вы же его лучше всех знаете.

Семен на секунду аж замолк и посмотрел на нее долгим взглядом. Затем смутился и отвернулся.

Я заметил эту паузу, но решил не вмешиваться. Дальше они обсуждали расписание, я не трогал их, сидел за столом и просматривал сметы, которые принесла и положила мне на стол Ева.

— К девяти мы будем готовы, хотя для этого ему придется очень рано вставать, — сказал Семен.

— Тогда давайте позже, — посмотрела Полина на составленный график. — Я же к вам сама буду приходить в дом Анатолия, и мне что к девяти, что к одиннадцати. Пусть выспится, часам к одиннадцати и начнем.

— Что ж, с медицинской точки зрения это вполне допустимо, — поднял голову я. — Только заниматься с ним надо короткими подходами, с передышками: рука у него сейчас перегружена. Устал — на сегодня все, продолжите завтра.

— Но у вас же основная работа, дежурства, — возразил Семен.

— Ничего страшного, подстроимся, — махнула рукой Полина. — Договорюсь, мне гибкий график сделают. Там сейчас Лида заправляет, так что договорюсь.

— Я просто не хочу никому мешать, — осторожно сказал Семен.

И тут Полина впервые посмотрела не на записи, а прямо на него, а затем негромко произнесла:

— Семен, вам не обязательно все время стараться никому не мешать.

И сразу же вернулась к расписанию, словно ничего особенного и не сказала. Семен долго не мог найти нужную строчку в своем блокноте, торопливо листал страницы, постоянно путался.

— А мне что записывать? — спросила Полина, обернувшись ко мне.

— Когда устает, сколько после этого отдыхает, как ест и как спит после занятий, — ответил я. — Что и как разминать, мы с Самарцевым тебе распишем; он будет к вам заезжать, а когда смогу — и я. Остальное — наша с ним забота.

— Вы можете показать первые записи о состоянии Виктора? — спросила Полина, стараясь не смотреть на Семена.

— Д-да, пожалуйста. — Семен протянул ей старую, в потертой обложке, тетрадь.

Она осторожно перелистывала страницы и остановилась на одной.

— «Вите понравился снег», — тихо прочитала Полина и, не спрашивая, зачем это написано, задумчиво посмотрела на Витю. — Можно, я кое-что отсюда перепишу? — спросила она.

Семен кивнул, и она показала запись про снег.

— Да это же я так, для себя записывал, — смутился Семен. — К лечению это вообще никакого отношения не имеет.

— Еще как имеет, — тихо сказала Полина. — Мне нужно знать не только то, что проблемно, но и то, что ему нравится. Так результат будет быстрее.

Семен посмотрел на нее долгим взглядом с каким-то недоверчивым осторожным изумлением. Полина вернула ему тетрадь. Семен одновременно потянулся ее взять, их пальцы соприкоснулись, и Полина так поспешно отдернулась от этой тетради, что та чуть не вылетела из рук Семена.

— Извините…

— Ой, ничего…

Полина густо покраснела и опустила глаза в блокнот:

— Значит, во вторник…

— В среду… — сказал я из-за стола.

— Да, в среду.

Я сделал вид, что увлечен медицинской картой, и подумал — вот тебе и согласование графика. Но при всем при этом шутить почему-то не хотелось.

Затем Полина собрала бумаги, а Семен многословно и неловко поблагодарил ее за то, что она согласилась помочь.

— Пока еще не за что, — кивнула Полина. — Давайте сначала начнем, а там посмотрим.

И уже у двери обернулась:

— Тетрадь только держите под рукой, я ее у вас дома дочитаю. Мне и правда интересно.

Семен пообещал. Когда дверь за Полиной закрылась, он бережно положил тетрадь в сумку, не торопясь разгладил загнувшийся угол обложки. Я заметил его жест и сказал как бы между прочим:

— Хорошая женщина.

— Да, хорошая, — с готовностью кивнул Семен, а после паузы добавил: — Она и про снег спросила.

— Угу. Я слышал.

Семен снова кивнул и застегнул сумку. Больше об этом мы не говорили, но у меня словно камень с плеч свалился — наверное, все, что было в моих силах, для них я уже сделал. Причем и для Семена с Витей, и для Полины. Дай бог, сложится.

Мысль эта неожиданно начала разматываться цепочкой: Венера с Елисеем готовятся стать родителями… тетя Нина пристроена и выходит замуж за Арсения Лукича Чепайкина… санаторий запущен… мой Сашка с головой погрузился в дела санатория, и, кажется, с Евой у них все серьезно… Борька Богачев и Райка… Сашуля… Самарцев… Диана… Любка и Ерофей Смирновы, Альберт Каримович… Танюха со Степкой… Эдик Брыжжак… в общем, люди, в чьих судьбах мне довелось поучаствовать — одинокие, озлобленные, неудачливые… обрели новые смыслы.

Полгода жизни в новом теле, первый этап, словно подходил к концу. И окончательно я это понял не после звонка Владимира, а вот только что, увидев, как промелькнула искра взаимного интереса между Семеном и Полиной.

А закрепил это чувство последовавший почти сразу звонок Терновского.

— Слушай, прогульщик, — непререкаемо заявил он своим ворчливым тоном, — ты вот там опять в этой глубинке своей засел, а, между прочим, ты здесь срочно нужен.

— Что там за срочность такая? — удивился я. — Мы же все уже вроде обсудили.

— Не все! — возмутился Терновский. — Появилось предложение, которое касается лично тебя. Так что давай ноги в руки, и завтра-послезавтра я хочу тебя видеть в Москве.

— Понятно, — сказал я. — Но все равно я не понимаю.

— Да что тут не понимать! Тебе предлагают собственный институт научно-исследовательский!

— Чего?

— Того! — рявкнул Борька. — И команду под себя собрать можно. Ты понимаешь, как это круто?

— Понимаю, но…

Я хотел сказать про то, что нужен здесь, что у меня исследования, люди, пациенты, друзья наконец, но договорить он мне не дал, перебив и оборвав все мои вопросы:

— Все! Я тороплюсь, меня тут ждут. У нас была защита диссертации, у одного моего кореша его аспирант блестяще защитился, и там уже водка стынет! Так что мне некогда с тобой болтать. Давай, пока, Епиходов. Как приедешь, я тебе все расскажу.