Обхватив шейку ложа, я вытащил старую охотничью двустволку. По одному взвёл курки и, по-прежнему управляясь одной левой, начал медленно поднимать стволы. Как ни странно, заторможенность всех движений не помешала поднять ружьё одной рукой.

Стволы тряслись, но прицелиться с минимального расстояния это никак не мешало. Одно плохо: первоначальное желание выстрелить в затылок и разнести голову гипнотизёра в щепки, пришлось затушить в зародыше.

Резко вжав обе спусковые скобы, я увидел яркую вспышку и буквально оглох от выстрелов дуплетом. Пробитая дробью чёрная шляпа слетела с лысой головы гипнотизёра. А только что раскачивавшиеся золотые часы выскочили из разжавшейся руки и улетели за телевизор. И в тот же миг оцепенение спало с остальной части моего тела.

Вскочив на ноги, я схватил оглушённого врага за шкирку и, отбросив дымящееся ружьё, вытащил из кармана его плаща свой наган. Развернув субтильного гипнотизёра, сунул ствол в его приоткрывшийся рот и прижал металлом язык к нёбу.

— Зубы сожми! Шевельнёшься или попытаешься что-то прокудахтать — выстрелю! — несмотря на то что Драбужинский вряд ли меня слышал, он сумел прочитать приказ по шевелящимся губам и тут же его выполнил.

Управление даром вернулось, и я смог легко просканировать голову гипнотизёра. То, что я там увидел, вызвало недоумение. Под мозжечком обнаружилась извивающаяся, словно паразит, тёмная область, к которой тянулась жизненная энергия. Судя по меняющемуся направлению каналов, энергию Драбужинский черпал из взятых под контроль людей.

Отрубив эти каналы, я начал с удовольствием растворять мерзкую опухоль. В процессе гипнотизёр явно почувствовал, как теряет связь с даром, и запаниковал. Его заколотило, как от разряда тока. Пришлось удерживать Драбужинского и отключить мышцы, отвечающие за работу челюстей, чтобы он не сломал зубы о ствол револьвера.

Когда я закончил процесс, гипнотизёр ошарашенно уставился на меня, и из его глаз хлынули слёзы. Вытащив ствол из глотки, я прижал дуло к подбородку. В тот же миг враг попытался отдать мне приказ, но кроме несуразного шёпота у него ничего не вышло. Несмотря на это, Драбужинский тут же взял себя в руки.

— Что ты со мной сделал? — вполне членораздельно спросил он.

— Всего лишь установил небольшой барьер между тобой и даром, — соврал я.

— Ты устроил блокаду дара? Но как? Знахарь, это не твой профиль!

— Это ничем не отличается от кодировки алкашей.

— Сейчас же верни всё обратно! — истерично потребовал упырь, при этом снова попытавшись мне приказать.

— Ответишь на все мои вопросы правдиво — всё верну, — снова соврал я.

Если честно, я не знал, можно ли вообще восстановить ту мерзость, которую в праведном запале искоренил из его головы подчистую.

— Я отвечу. Спрашивай, — потребовал Драбужинский, ухватившись за возможность вернуть утерянное.

Я начал спрашивать о том, кто он на самом деле. Ещё меня интересовало, как у него проявились способности и много ли таких упырей в Советском Союзе. После этого я решил узнать кем является старший товарищ, которого гипнотизёр упоминал с благоговейным придыханием.

Конечно же, гипнотизёр старался юлить, отвечать уклончиво и откровенно врать. И у него это могло получиться, если бы не множество фрагментарных образов, которые порождало его распахнувшееся настежь сознание. Именно из этих образов я черпал толики правдивой информации.

Оказалось, что таких, как он, упырей в стране не так много. А тех, кого он называл светлыми, ещё меньше. И почти все одарённые, в отличие от известного гипнотизёра Драбужинского, стараются держаться в тени и уклоняются от общения друг с другом. В этом я более-менее разобрался. Единственными вопросами без ответа оказались связанные со «старшим товарищем». Несмотря на уничтожение чёрной мерзости, в голове гипнотизёра остался блок, не позволяющий его показать.

Кроме этого, я выяснил, какая причина заставляло упыря не уходить в тень. Оказалось, это страстное желание повелевать людьми во время выступлений, перемежающееся с коллекционированием чужих самоубийств, совершённых по вине гипнотизёра.

Просматривая длинную череду отвратных образов, я вспомнил про Матрёну. Просканировал её голову и обнаружил точечное затемнение, которое упырь там успел разместить. Одна из областей мозга перестала функционировать. Похоже, это и есть тот самый триггер, который породит желание со всем покончить и не позволит знахарке жить дальше.

Действуя аккуратно, я заставил упыря встать на колени и приставил ствол к его затылку. После этого, пользуясь его же шаблоном, перенёс точечную блокаду участка мозга из головы Матрёны в его. Драбужинский воспринял мои действия неправильно и вместо оказания хоть какого-то сопротивления, внезапно захохотал.

— Алексей, я не боюсь, ибо знаю, ты меня не застрелишь, — уверенно сказал он.

— Откуда такая уверенность?

— Светлый путь знахаря, не позволит осуществить подобное.

— Значит, ты уверен, что я тебя отпущу?

Упырь закивал.

— А если я тебя отпущу, ты сможешь пообещать, что забудешь этот адрес и никогда сюда не вернёшься?

— Конечно, — соврал Драбужинский. — Я сяду в машину, спрятанную в двух километрах отсюда в лесу, и уеду в Смоленск. Завтра у меня последнее выступление в Доме офицеров. После него, клянусь, больше никогда сюда не вернусь.

Судя по образам возможной расправы, которые в эти секунды транслировал мозг упыря, он, конечно же, собирался вскоре вернуться с подкреплением и закончить начатое более кровавыми методами.

Сделав вид, что я мучаюсь вопросом выбора, я ещё раз всё просчитал и, выдержав длинную паузу, убрал ствол револьвера от затылка упыря.

— Хорошо, у тебя есть ровно полминуты, чтобы покинуть двор Матрёны. Задержишься хоть на секунду — получишь пулю в спину.

Дважды мне повторять не пришлось. Драбужинский рванул с места на четвереньках, на пороге дома вскочил на ноги и пулей вылетел наружу. Успев подойти к окну, я увидел, как упырь пронёсся в сумраке, сверкая лысиной по двору, и, ловко взобравшись, перепрыгнул через забор.

— Ну вот и всё, дело сделано, — проговорил я вполне удовлетворённо, и в этот момент Матрёна начала приходить в себя.

Поднявшись с кресла, она посмотрела сначала на лежавшую на полу двустволку, потом на выбитые дробью в потолке отметины.

— Кучно легла, — констатировала знахарка. — Лёшка, лучше бы она так в голову московскому упырю влетела, — посетовала она.

— Матрёна Ивановна, ты всё слышала?

— Ага, слышала, как гипнотизёр тебе на уши лапшу вешал. Зря ты его отпустил. Я же тебе говорила: иногда можно и вдарить по наглой роже, да так чтобы до хруста костей.

— Ивановна, этот упырь скоро сам себя накажет, — вырвалось у меня, и прозорливая знахарка с подозрением сузила глаза.

— Ладно, с этим разобрались, — отмахнувшись, Матрёна указала на моих будущих родителей, по-прежнему сидящих на диване и рассматривающих настроечную таблицу на экране телевизора остекленевшими глазами. — Ну, Лёшка, чего встал? Давай их расколдовывай, а я пока ружьё приберу, подмету и сбегаю свеженький отварчик от головной боли заварю.

Снять установки гипнотизёра с родителей было несложно. Сложнее оказалось объяснить, почему в доме так воняет порохом. После того как их удалось спровадить в отведённую для проживания часть дома, Матрёна вывела меня на улицу и сунула в руку огромную кружку горького отвара. Я знал о свойстве напитка снижать влияние отката и улучшать пищеварение, так что заставил себя выпить всё до дна.

Дождавшись, когда я закончу, знахарка посмотрела на увешанные яблоками ветки.

— Значит, если бы не ты, висела бы я с утра как переспелое яблочко, на своей родовой антоновке. В голове до сих пор туман. Даже не верится, что визит упыря — это не сон.

— Ивановна, это точно не сон. Упырь был, да весь вышел.

— Вот гад, этот гипнотизёр на самое сокровенное надавил, на воспоминания. Получается, это он мою московскую знакомую жизни лишил, когда мстил за старого учителя. А я-то и не знала, что тёмного старикашку тогда так сильно приложила. Оказывается, он потом недолго прожил. Алёшка, кажись, я дура старая, когда всё узнала, слабину дала и гипнотизёру кое-что про твой талант растрепала, — призналась знахарка.