— Вы, ваше превосходительство, обещание выполнили за Сопот, и Сопот я вам практически гарантирую…

— Как ты меня обозвала?

— Извините, привычка. Я-то выросла в диких джунглях Амазонки и меня воспитывали дикие советские дипломаты, которым я помогала пресс-релизы составлять — а на испанском дипломатическом вас называть положено исключительно «Су экселенсия ель камарадо секретарио хенераль», и я на русский-то переключилась, а вот терминология у меня в голове еще путается. Постараюсь в дальнейшем воздерживаться…

— Ладно, как ты говоришь, отмазка признается кузявой. И да, все же воздержись, тут у нас СССР, а не дикая Аргентина, зови меня просто Леонидом Ильичем. А по сути вопроса что скажешь?

— А по сути… ладно я, когда обещание про девятое давала, была дурой малолетней, но вы-то человек взрослый и мудрый, могли бы сообразить, что я обещание это выполнить ну никак не смогу?

— Ну, похвали меня еще как-нибудь, глядишь — мне и понравится. А почему не можешь-то? То есть почему я должен был сообразить?

— Потому что Девятое мая — праздник особенный. Вы же сами воевали, должны это понимать. А я — я, как уже сказала, воспитывалась не в СССР, про войну у меня только вычитанные в книжках знания, а вот воспитания, которое все в СССР получили, мимо меня прошло. У меня даже первоклашки про войну больше знают и, главное, больше чувствуют, чем я! Так что написать песни, которые тут будут считаться хорошими, я просто не смогу, я не почувствую, хорошие они или нет. Так что пусть такие песни пишут те, кто через войну прошел или просто в СССР в это время жил.

— Но музыку-то ты… мы бы тебе поэтов подобрали, если бы ты заранее сказала.

— Да ладно… в смысле, вы это все же знать не могли, я сама это поняла только позавчера. Но тут еще вот какой момент: допустим, я бы даже написала относительно приличную песню про победу нашу… я сказала, допустим, хотя вообще не уверена, что смогу такое сделать. И вот в стране эту песню выпускают, скажем, на пластинке — а что на этикетке напишут? Автор песни — Гадина? Вам самому-то не смешно?

— Ну, фамилию и поменять можно, или псевдоним взять…

— У нас женщины фамилии не меняют, это было бы предательством по отношению к отцам. Так что я Гадиной родилась — Гадиной и помру!

— Ну и черт с ней, с фамилией… но насчет того, что ты не в СССР росла, я понял. Ладно, обещание с тебя снимаю, а… что там следующее ты обещала, день пионерии?

— Ну да. И я уже знаю, что там дети будут петь и играть…

— Договорились, я буду ждать: уже интересно, что ты стране показать хочешь. Так что до встречи, нуэстра керида нинья! Страна ждет твоих новых свершений! И да, бабушке своей передай спасибо от меня лично за диски эти… ну, которые для пластинок…

Ну да, акцент у Леонида Ильича такой, что мало кто из испанцев его бы понял, но ему это и не надо. Вот интересно, он специально в словаре слова искал, чтобы меня таким манером подбодрить или с тех еще времен помнил? Хотя это неважно, а вот ко дню пионерии концерт нужно было подготовить… очень пионерский: он же не просто так меня «дорогой» обозвал, так что придется термину посоответствовать. Но это-то и вовсе нетрудно, детских прекрасных песен у нас было написано ой как немало, так что главной задачей будет постараться все же за таймлайн концерта не вылезти… раз так в пять. С телевизионщиками об этом концерте я уже договорилась, им нужно-то всего пятьдесят минут эфирного времени заполнить — но именно пятьдесят, мне ответственный редактор программы, которого товарищ Месяцев назначил, раз пять об этом напомнил…

Концерт опять у нас во Дворце снимали, и это было проделать уже просто: я купила (точнее, мне бабуля купила) две германских телекамеры, а телевизионщики мне просто отдали один видеомагнитофон. То есть не просто так отдали, сняв его с работы в телецентре, а отдали тот, который, по их мнению, окончательно сдох. Но так как там сдохла только электроника (механику всю в СССР изготовили так, что она и в эпицентре ядерного взрыва работать смогла бы), то я машинку за выходные починила (выкинув все сгоревшее и поставив все новое, благо мне деятели телевизионных искусств и готовые платы передали — только платы, пустые), и теперь все оборудования для записи программ во Дворце уже «свое» было. И пленки для записи было сколько угодно: магнитофон-то под двухдюймовую пленку делался, а у меня к пульту студийному прилагался шестнадцатидорожечный студийный же магнитофон, и к нему бабуля пленки мне целый грузовик прислала. Правда, я с телецентром этой пленкой щедро уже поделилась, но у меня ее еще очень много оставалось, а видеоголовку я отрегулировала так, что она теперь полностью была совместима с их основной студийной машиной…

И основная проблема у меня оставалась только со школьниками: все же большинство их них «снова играть концерт» не захотели. По причине, меня немного удивившей: почему-то многие родители, посмотрев по телевизору, как их дети отплясывают канкан, решили, что это дело неприличное и провели среди своих отпрысков соответствующую воспитательную работу. Так что нужно было именно родителей «перебороть», вот только времени на это почти не оставалось — и я пошла «по пути наименьшего сопротивления». То есть всех родителей учеников пятого «Б» вызвала на «родительское собрание», но не в школу, а во Дворец (благо, допуск туда у меня был теперь «совершенно свободный» и приглашать я могла кого захочу) — и там, очень кратенько рассказав, что я хочу от их детей получить (причем не мне нужное, а им самим и родителям пятиклашек тоже), тут же, с места не сходя, для них небольшой концерт и учинила. Правда, не с пятиклассниками своими: на этом концерте пели ученики первых, вторых и третьих классов, а музыку играли четвертые и шестые. Ну и часть пятиклашек из «А» и «В».

Ну я же не просто училка музыки и классный руководитель, я вообще Гадина, причем та еще — и все представление тут же на пленку и было записано. Так что концерт был на треть готов, мне остальное тоже было нетрудно без «моих» детишек сделать, но две песни я специально для них «заныкала»: первую и последнюю, потому что сами-то школьники против концерта не возражали, а обидеть «своих» я считала делом совершенно непедагогичным. Но все «мои» родители, концерт посмотрев, все же согласились «еще раз детям выступить разрешить», так что мне удалось концерт записать даже «досрочно». И как раз две песни мои пятиклашки и исполнили — но их, кроме самих исполнителей, вообще никто не слышал.

Еще одно воскресенье я провела в аппаратной телецентра — и там теперь было два «полностью совместимых» «Кадра», причем совместимых и с тем, который у нас во Дворце стоял, а так как «новая электроника» выжимала из видеосигнала все, на что была только пленка способна, даже третья копия по качестве картинки была, пожалуй, даже лучше, чем первая запись на прежних аппаратах. Так что в среду я после обеда (и до позднего вечера) просидела снова в студии, запершись там с единственным режиссером, и с пяти пленок мы все переписали на одну, которую должны были в четверг в эфир пустить. А в четверг, сразу после выпуска «Телевизионных новостей», по первой программе наш концерт и показали.

Концерт, который никто (ну, кроме того режиссера) вообще не видел раньше: Николай Николаевич все же «взял на себя ответственность» и распорядился в эфир пустить «то, что Гадина сделает» без «предварительной цензуры» — и, похоже, не просчитался, хотя режиссер, когда мы перезапись закончили, и поинтересовался у меня:

— А вы уверены, что нас… вас после такого концерта с работы не выгонят?

— Я-то уверена. А даже если и выгонят, горе невелико: уеду обратно к себе в Аргентину, там буду музыку сочинять. И миллионы на этом зарабатывать…

— Ну вы, допустим, миллионы заработать легко сможете, а вот я…

— А вы тут вообще ни одним боком: приказ товарища Месяцева исполнили, а там хоть трава не расти. Но если честно: сам-то концерт понравился?

— Честно? Я даже и не знаю, все очень необычно…

— Это вы пока просто не привыкли, а скоро такое будет из каждого утюга звучать. А мне главное, что детям это понравилось — а если и начальству понравится…