— Я слышал, что ваша музыка товарищу Брежневу нравится…

— Это тоже неплохо, я хочу, чтобы она всем нравилась. Но я все же не червонец золотой, всем нравиться не могу, да и не хочу: много, к сожалению, есть людей, которые уже мне не нравятся, даже в классе у меня один такой нашелся. Ну да ладно, завтра узнаем, скольким людям моя музыка понравится…

— Так можно уже сегодня выяснить: в ночную тут человек двести работает, и если им показать…

— А вот если вы это сделаете, то вам уж точно будет очень сложно себе работенку найти, уж это я гарантировать…

— Да я не в том смысле, упаси господь! Но у меня тоже ведь приказ есть, от Николая Николаевича: до завтрашнего утра изготовить четыре копии для Ленинградской, Киевской, Новосибирской и еще какой-то студий… У вас же пять пленок, а рабочую копию мы уже сделали, так что сейчас на них весь концерт перепишем…

— Хрен вам, оригиналы я затирать не позволю! Я их с собой обратно заберу…

— А можно мне тогда с вами кого-то послать за новой пленкой? А то у нас она в страшном дефиците, а так как копии на другие студии отправлять намечается, то ее мне просто взять негде: ни одна студия свою не отдаст.

— И я не отдам. Сейчас точно не отдам, даже чистую. И вообще эту пленку копировать я разрешу только после выхода концерта в эфир.

— Но вы же не начальник…

— Но пленка-то только у меня есть, причем лично моя.

— С меня начальство голову снимет.

— Не снимет… сейчас, решим проблему бескровным способом.

Я подошла к стоящему в аппаратной телефону, набрала номер:

— Ваше пре… Леонид Ильич, тут, оказывается, Николай Николаевич распорядится четыре копии записи концерта до завтра изготовить, а я считаю, что до демонстрации концерта в эфире его копировать нельзя.

— Ага, исправляешься! Молодец! А почему нельзя?

— Потому что мы только что закончили запись монтажной копии, но вот посмотреть ее и мелкие огрехи монтажа увидеть я просто физически сейчас не смогу. А завтра, отдохнув, я ее свежим взглядом окину, возможно, мелкие исправления сделаю, и вот тогда…

— Гадина, ты знаешь, как называется то, чем ты занимаешься сейчас? Это называется демагогия!

— Нет, это называется перфекционизм. Я хочу людям дать самое лучшее, а не просто хорошее.

— А вот это уже называется… ладно, с тобой спорить я не стану, а то ты и Сопот сорвешь, знаю я вас, творческих личностей. Ладно, разрешаю запись для других студий сделать после выхода в эфир.

— Вы это не мне, а режиссеру записи скажите, он меня ведь и слушать не желает: ему Месяцев приказал, а я для него не начальница.

— Демагог ты… и Гадина, но ты это и без меня знаешь. Хорошо, дай ему трубку…

В четверг, сразу после программы новостей, я сидела и смотрела свой же концерт, который начался «Крылатыми качелями». Очень неплохо песню детишки мои исполнили, и сыграли просто на отлично. Как мне и хотелось, в металл-рок обработке, но именно в симфонической — а Сережа Плотников во время записи просто выше головы прыгнул. Зря он это сделал, он же вообще голос сорвал при этом, по счастью (для меня) не во время записи, но вот после нее он уже и говорил с трудом, так что пришлось его вообще к врачам отправить. Думаю, что с его родителями мне придется «отдельную битву» в ближайшее время выдержать, но постараюсь с этим справиться.

А когда пошли уже «проходные» пионерские песни, зазвонил телефон — и я подумала, что опять Брежнев меня хвалить будет или Месяцев ругаться — но в трубке я услышала голос совершенно другой. Владимир Ефимович с чего-то заинтересовался моими планами на вечер:

— Елена… Александровна, вы сейчас дома?

— Нет, конечно, я в отпуск уехала отдыхать на Канары. Или на Мальдивы, я еще вывеску на аэродроме не прочитала.

— Тьфу! Я спрашиваю, вы никуда уходить не собираетесь?

— Пока концерт моих детей не закончится, не выйду даже под страхом смерти! Потому что я смотрю, нет ли каких огрехов, при записи пропущенных.

— Я… понятно, если я к вам в течение часа у гости заеду…

— После семи в любое время… в смысле, в любое разумное время.

— Договорились, после семи я заеду…

И чего от меня теперь-то Семичастному нужно? Я же на девятое концерт не ему обещала, а на день пионерии — вон он, по телевизору как раз показывают… И я о звонке этом сразу же и забыла, точнее, думать о нем не стала, мне было очень интересно, как в концерте прозвучит заключительная песня: а телецентре я все же все внимание обращала на «правильную сборку фрагментов», а не на исполнение. То есть я бы могла все и в памяти восстановить, но в памяти все сразу и целиком мне «показывают», я меня интересовало именно как эта песня прозвучит «во времени».

И увиденное мне очень понравилось: Людочка «Прекрасное далеко» спела… можно, сказать, что гениально спела. С легким надрывом на «а сегодня что для завтра сделал я» так замечательно прозвучало, что я была теперь совершенно уверена: половина пионеров страны именно так ее петь теперь и будут. А вторая половина (мужская, точнее мальчишеская) именно в такой тональности ее и запомнят, причем очень хорошо запомнят, что в песне-то говорится…

После того, как концерт закончился, я поставила на магнитофон (обычный, «бытовой» «Дюаль») пленку с записью, которую я подготовила для «Мелодии». Не оригинал, конечно, там запись была на скорости «тридцать восемь», а дома я слушала музыку на «девятнадцати», но и так я могла уловить малейшие нюансы звучания. И песню еще пару раз прослушала — чтобы лично удостовериться, что запись можно и в ВСГ отправлять. И вот когда я ее перемотала чтобы послушать в третий раз, раздался звонок. Не телефонный, а дверной — и я вспомнила, что ко мне должен был приехать главный КГБшник страны…

Он, собственно, и приехал, и в гости ко мне один зашел (хотя я думаю, что где-то в подъезде и во дворе еще несколько его сотрудников заныкались). И выглядел он, когда зашел, почему-то несколько… смущенно, что ли? Неуверенно, скорее именно это слово было бы более точным. Я его пригласила… опять на кухню: ремонт-то мне просто некогда было закончить, да и начать тоже времени не хватило. А на кухне у меня уже все готово было, я ведь уже и поужинать собралась. Чайник вскипел, чай был заварен, картошечка нажарена…

— Елена Александровна, я приехал, чтобы задать вам один важный вопрос: вы тот материал, который мне передали, на какой машинке печатали?

— На своей. Что, шрифт показался незнакомым? Так у меня «Оливетти», итальянская машинка…

— Судя по качеству печати, лента там была новая. Вы куда ленту дели, которую использовали?

— Владимир Ефимович, вам не стыдно такие вопросы задавать? У меня мама была первым секретарем посольства, я ей пресс-релиз печатала… просто быстрее меня на машинке в посольстве никто печатать не умел. И другие документы печатала, в том числе и по вашей части которые…

— Так лента-то где?

— Идемте, покажу, — я провела его в «большую» комнату, — тут у меня что-то вроде мастерской, я тут паяю всякое, так что прошу на бардак внимания не обращать. Машинка вот она, обе, одна с кириллицей, вторая с латиницей. А ленты, — я открыла ящик, доверху забитой маленькими красными коробочками на надписью «Pelican» — я отсюда беру. А когда они уже использованы, то вот в этой банке я их, как и положено по правилам, просто сжигаю. Вон, у меня под вытяжкой керосинка для этого стоит, а в окне пришлось даже вентилятор ставить, уж больно вони от них много.

— То есть вы и об этом подумали и ленту сожгли?

— Я даже не думала, это у меня на уровне рефлексов уже. Восемь лет в канцелярии посольства…

— Мне не говорили.

— Еще бы! И не скажут, можете там людей хоть огнем пытать, не скажут: ну кто же признается, что секретные документы отдавали печатать девчонке десятилетней!

— Надеюсь, вы все же полученными таким образом секретными сведениями в своей школе с однопартийками не делились…

— Я что, на дуру похожа? И меня там никто даже и не расспрашивал: мы делились только сплетнями, а вот информацией, которая важна для собственного государства… меня бы никто и слушать бы не стал: это было и есть абсолютное табу.