— Захочу!
— Елена не договорила, — рассудительно заметила Людочка. — А ее всегда надо до конца дослушивать, иначе может получиться неудобно.
— Людочка в суть смотрит. Мы тебя за три дня вылечим, но это будет очень противно: кошачьи какашки есть и то, наверное, приятнее будет. Но эту гадость нужно будет всего три раза перетерпеть, и всего миную по пять…
— Я перетерплю.
— А почему еще не одета?
— Елена Александровна, что вы хотите сделать?
Ну, я же — спасибо чучелке — горло певиц в «контакте» чувствую, а тут было примерно то же, что и у меня как-то в детстве случилось. Но участковый врач ангину не распознал и послал меня в стоматологию: мол, стоматит это, пусть тебя там лечат. А две тетки-стоматологини мнение об участковой врачихе высказали, но обратно к ней лечиться не послали: мол, если она дура, то это за день точно не пройдет. И взялись меня лечить по-своему, по-стоматоложьи: они фолликулу просто обработали хлоркой. Ну да, той самой хлорной известью, слабеньким раствором, через какой-то распылитель мне его в горло прыснули. Во рту, конечно, вовсе не кошачьим дерьмом несло, а, скорее сортиром привокзальным — но уже к вечеру горло почти прошло, а на следующий день я к ним еще пару раз зашла — и все, от ангины никаких следов не осталось. Правда, впечатления от такого излечения меня еще с полгода преследовали — но не все время, а когда я к соответствующим заведениям, хлоркой залитым, приближалась, зато, как мне стоматологини и сказали, в горле никаких последствий не было.
Так что я спустилась с Жанной в холл гостиницы, а так как портье на мой вопрос не ответил, просто сняла трубку телефона и позвонила в местную справочную — и там мне адрес круглосуточной стоматологии подсказали. Портье вызвал нам такси, я отослала Фурцеву в ее номер — а когда мы отъехали, я таксисту сообщила:
— У меня избытка злотых нет, так что вот тебе пять долларов. А дождешься нас у больницы, получишь еще двадцать.
— Пани иностранная миллионерша? Я, конечно, хоть полночи вас готов ждать, но если полиция меня захочет со стоянки выгнать…
— То пусть тоже меня дожидаются. Скажешь им, что привез саму Гадину с больной девочкой из ее ансамбля…
— Так пани — Гадина? Та самая, которая…
— У больницы я тебе и паспорт покажу.
— Пани Гадина, пять долларов достаточно, чтобы вас свозить и туда, и обратно, и подождать сколько потребуется…а вы там долго пробудите? Если я съезжу домой, вы мне пластинку подпишете? Это, правда, займет минут сорок…
— Думаю, что максимум пятнадцать минут. Но вы можете завтра к гостинице подъехать, утром с семи до восьми или после шести вечера…
— Спасибо, я… утром подъеду!
Ну да, флер славы точно сработает, вот только насколько сильно?
В больнице нас встретил пожилой врач:
— На что жалуетесь?
— У девочки фолликулярная ангина…
— Извините, пани, вы не в ту больницу приехали.
— В ту. Девочка — певица, и ей через три дня выступать в Лесной опере.
— Певица? У вас, конечно, был очень хороший стоматолог, но как это повлияет на горло…
Слава богу, что ему даже говорить не потребовалось, что я от него хотела получить — видно, таким варварским способом не только советские стоматологи пользовались… в основном в личных целях: официально полоскать рот хлоркой все же запрещалось.
— Я фониатор, и знаю что ей на горло это не повлияет.
— Фониатор? Вы?
— Ну, не только фониатор, я Гадина, возможно, вам моя фамилия даже знакома.
— Пани, а вот врать мне не надо: Гадина — русская!
— Вам что, каждому паспорт показывать нужно? Вот, смотрите…
— Извините, пани Гадина, но вы говорите по-польски, как будто родились и выросли в Варшаве…
— Спасибо за комплимент. Вы знаете, что делать, так делайте. Сколько я вам должна?
— Вы? Ничего. Так, девочка… она тоже русская?
— Да.
Поляк перешел на русский, со страшным акцентом, конечно, но на вполне понятный:
— Девочка, сейчас будет немного тошнить, но вы просто потерпите, это будет не больше минуты… вот и все. И вам нужно будет повторить процедуру завтра, лучше всего утром, часов в восемь-десять, и в обед, часа в два-три. Мое дежурство закончится через два часа, но я передам смене, что вы приедете… Пани Гадина, а можно как-то получить билет в Лесную оперу? Я готов заплатить столько…
— Я могу достать только один билет на последний день, зато вы сами увидите, как поет излеченная вами девушка. И внуки ваши будут гордиться тем, что их дедушка вылечил самую знаменитую певицу Советского Союза. Ну, когда она станет самой знаменитой, лет через пять…
— Я видел по телевизору, как поют дети из вашего ансамбля, и если вы говорите, что девушка будет великой певицей… Я вас завтра сам тут подожду, и утром — я с восьми вас ждать буду, и в обед. Спасибо вам, пани Гадина!
На обратном пути я предупредила Жанну:
— Ты никогда и никому не рассказывай, как тебя тут лечат: формально это запрещено и врача могут даже в тюрьму за это посадить. То есть я про Польшу не знаю насчет тюрьмы, но рисковать не стоит.
— Не расскажу. А вот интересно: противно было, конечно, просто ужасно — а теперь горло и болит много меньше… А если вдруг кто спросит, что мне говорить?
— Скажешь, что тебе горло мазали раствором Люголя.
— Каким?
— Забудешь… скажешь, сладким йодом. Он по цвету как йод, и пахнет им же — а из чего его делают, я не знаю…
То есть я, конечно, знала: когда-то, видимо, мельком этикетку увидела, и память чучелкина мне картинку прямо в морду сунула. Но если я всегда все буду знать, то люди могут что-то заподозрить — а оно мне надо? С таксистом я договорилась, что он и завтра утром нас в больницу свозит, и днем… А в холле гостиницы нас ждала встревоженная Екатерина Алексеевна:
— Елена Александровна, как все прошло? Что врачи сказали?
— Жить — будет. И петь тоже. Мне будет нужен один билет на заключительный концерт: надо врача отблагодарить.
— Я вам дам свой: мне все равно в пятницу вечером придется в Москву возвращаться. Надеюсь, врач не сильно обидится, что ему достанется место почетных гостей? — было видно, что Фурцева на самом деле за Жанну переживала и сейчас испытала серьезное такое облегчение. — А вот что я ваше выступление из-за этого в пятницу пропущу, будет обидно… но его я посмотрю тогда в записи: концерт и в Союзе будет транслироваться, а на телевидении его запишут, с поляками мы об этом договорились, и о том, что в регионах мы его сможем еще дважды показать в записи… А вот выступление Жанны я точно не пропущу! Жанна, ты себя как чувствуешь?
— Чувствую, что в воскресенье спою. Ну, если Елена Александровна разрешит, конечно…
— Елена Александровна, а у вас для выступлений из-за замены исполнителя проблем с составом не будет?
— Хорошо, что вы напомнили! По расписанию у нас на заключительном концерте две песни будут…
— Ну да, а если вы хоть на каком-то конкурсе призовое место займете, то даже три.
— Екатерина Алексеевна, вы там свяжитесь с нашими, пусть у нас в городе хоть из-под земли найдут человек тридцать школьников… школьниц, только девочек, пусть девочки захватят скрипки, которые я для них делала и пусть там хоть наизнанку вывернутся, но утром двадцать восьмого все они должны прилететь в Гданьск.
— А куда вы их деть-то собираетесь? Сейчас в городе и окрестностях в гостиницах и одному человеку места не найти!
— Утром прилетят, ночью обратно улетят.
— А захотят ли ваши дети так мучиться? Шесть часов в самолете ради пятиминутного выступления…
— А вы там скажите, что Гадине очень нужна их помощь, и везите только тех, кто сам мне помочь захочет. Из моей школы, из хоровой студии…
— Ну… хорошо, я постараюсь все сделать. Но, сами понимаете, не обещаю…
— А насчет самолета вы у Леонида Ильича помощи попросите: почему-то ему эта польская премия очень нужна — вот пусть он тоже ради нее поработает немного…
Утром я съездила с Жанной еще раз в больничку, а когда вернулась, меня уже ждал молодой человек из советского консульства в Гданьске на «Мерседесе». С дипломатическими номерами, и я машину реквизировала. Правда парень начал было возражать, говорить, что с моими советскими правами мне тут ездить как бы и нельзя — но я его переубедила, показав лицензию уже аргентинскую, которую мне Алехандро сделал. Дипломатическую, с указанием «моей должности»: «Primer Secretario de la Embajada de la Unión Soviética». Конечно, это была должность матери, мне до первого секретаря было бы еще лет сто расти без малейшего успеха, но в полиции (или где там лицензию делали) просто в мое это переписали из лицензии мамы. А Алехандро по этому поводу лишь посмеялся: «самый юный первый секретарь посольства в мире» и ничего исправлять не стал. Тем более, что по правилам аргентинским я до восемнадцати лет все равно без сопровождающего взрослого машину водить права не имела — а теперь мне лицензия оказалась на руку. К тому же я чем-то (не будем уточнять чем) почувствовала, кем парень в консульстве трудится и его «добила»:
