— Если хотите, можете вот прям щяз позвонить товарищу Семичастному и уточнить, имею ли я право тут на машинах ездить…
Звонить и уточнять он почему-то не захотел, я его проинструктировала насчет того, когда и куда надо будет Жанну свозить — и оправилась по делам. И Фурцева тоже уехала по своим культурноминистерским делам, а я отправилась в Лесную оперу улаживать дела технические. Все же, раз «штатная певица» заболела, пришлось и программу немного подправить — а для выступления моих девочек требовалось и аппаратуру кое-какую наладить… в общем, развлечений мне на день хватило с избытком. И я поняла, что Линда Закалинская язык действительно знала даже лучше многих поляков: после некоторых моих высказываний рабочие сцены меня вдруг как-то резко зауважали и мне удалось поставить свой пульт туда, куда я и хотела. А когда кто-то из организаторов этого мероприятия захотел что-то по этому поводу возразить, бригадир рабочих, слегка очи потупив, подошел ко мне:
— Пани Елена, вы можете повторить то, что мне сказали про ваш пульт? У вас очень доходчиво получилось и кратко — а нам с этими ослами спорить некогда, работы и так невпроворот…
И, получив желаемое, буквально в двух словах объяснил этому пану, куда ему соваться точно не стоит. А ведь я даже до знаменитого на весь мир польского бобра в своих речах еще не добралась! Я вообще ни единого нецензурного слова не произнесла, не люблю свой язык поганить — но харизму я среди польского пролетариата прокачала до максимума. Причем даже они не знали, кто я такая: организаторы весь техпроцесс на площадке отладили на «пять с плюсом», но — скорее из-за «низкопоклонничества перед Западом» — у каждого человека на сцене и вокруг нее имелся бейждик, на котором цвет полоски сверху означал, кем человек работает, а снизу проставлялось имя. И у меня бейдж был «инженерный», а в поле имени было написано «Елена», так что почти все поляки считали, несмотря на «не совсем польское имя», что я — «инженер из Варшавы»: сама слышала, как они меня меж собой так называли.
Но для меня важным стало то, что парни все сделали так, как я хотела. А главным — что я «прочувствовала» сцену Лесной оперы. У меня же на всех концертах «управление» детишками выглядело как на каком-нибудь автомобильном экране заднего обзора: перед глазами была картинка сцены, по которой перемещались маленькие зеленые «юниты» — и сцену я как бы видела «со стороны». Причем с любой, будто камера перемещалась по моему желанию — а теперь я могла и эту сцену так же «увидеть». И «юнитов» правильно на ней расставить. То есть теперь я точно была уверена, что дети все правильно сделают, а вот насколько у меня самой все получится сделать правильно… В общем, спать я пошла, вернувшись в гостиницу уже в двенадцатом часу, в чувствах смешанных. Но в целом — в спокойных — и приснился мне сон…
Иногда бывает так, что сон все же мозг успевает запомнить — и у меня именно это и произошло. Во сне я долго спорила с Фурцевой, упорно ей доказывала, что раз поляки лижут зад британцам и американцам вплоть до использования американских бейджиков для рабочих и даже название главного своего приза взяли английское, то и побеждать их нужно именно на этом поле, воспользоваться, так сказать, польской «слабостью». И даже во сне ей показала несколько песен, которые мне победить помогут. Правда, в этом сне Екатерина Алексеевна меня сначала просто с какашками смешала, но затем (ведь сны — они хоть как-то, но под человека подстраиваются, так что «победа наших» там часто происходит) она сказала «ну, валяй, сама за результат отвечать будешь, а я умываю руки». И я ей (напоминаю, именно в сне) даже мыло для этой цели подала, вроде бы «Земляничное»…
Проснувшись (а на часах уже было около половины десятого), я вдруг поняла, как этот «Приз за шедевр» — именно так называлась главная премия фестиваля — заполучить с минимальными затратами собственных калорий. Концерт должен был в шесть начаться, наше выступление по расписанию в половине восьмого где-то планировалось, так что я собрала девочек в ресторане гостиницы и вкратце объяснила, что им будет нужно сделать. И Людочку припахала:
— Люда, так уж получилось, что раз Жанна приболела, я без твоей помощи не обойдусь. Так что сегодня ты одевай, как и все девочки, белое платье… то есть белый костюм: будешь играть на клависах. Дело несложное, там и стучать нужно будет пару раз на двадцать четыре такта — но у тебя уже чувство ритма отработано и, кроме тебя, нас никто сегодня просто не выручит.
— Хорошо. Елена, но стучать этими палками все же кто угодно сможет, а вы всего четырнадцать девочек отобрали, это даже если меня считать.
— Да, а завтра девять человек на сцене будут, но ты-то знаешь, как утомительно музыку хорошо играть, так что пусть они сил пока набираются. А чтобы им скучно не было, они за техников поработают, других-то у нас просто нет. И да, Зоя, ты за пультом сидеть будешь, следить, чтобы звук в зал качественный шел…
Когда мы выходили из столовой, ко мне подошла Фурцева:
— Елена, держите мой пропуск на фестиваль, врачу его передайте: Леонид Ильич меня попросил сегодня же в Москву вернуться… по вашему вопросу, точнее, по вашему предложению насчет дополнительных детей. Так что я уже в Варшаву уезжаю… а вам желаю успеха. И надеюсь, что вы нас не подведете. То есть сама я знаю, что не подведете, но как министр, я обязана была сказать что надеюсь — ну, вы и сами все понимаете.
Ну что, баба с возу — кобыле легче: я на самом деле не хотела в реальности быть смешанной Екатериной Алексеевной с какашками. То есть до окончания фестиваля не хотела, а из Москвы она меня просто сразу не достанет. Ну а потом — это уже потом будет…
В гостинице народу сильно прибавилось: из Варшавы примчался советский культурный атташе, консульских (в основном на роль переводчиков моим девочкам) подъехало десятка два человек. Хорошо, что у меня остался «личный опыт» Елены Марии, я с ними очень быстро общий язык нашла. Объяснила, как, куда и когда девочек возить нужно будет (их я планировала к Лесной опере доставить часов в семь, нечего им без толку болтаться вокруг основной сцены). Выдала им на каждую девочку по сто долларов, попросила сводить их пока по магазинам чтобы девочки сувенирами разными запаслись (сказала, что «это девочкам такая премия от моей бабули»). Ну, в Гданьске (да и, по-моему, во всей Польше) использование иностранной валюты преступлением не считалось, а за доллары многое чуть ли не вдвое дешевле в магазинах продавалось. Ну а долларов этих у меня было достаточно: бабуля, узнав, что я готовлю выступления в Сопоте, прислала какого-то своего работника с чемоданом зеленых бумажек. Ну, не с чемоданом, а всего лишь с портфелем — но на сувениры деточкам мне денег жалеть не пришлось. Ведь это, по большому-то счету, были вообще копейки — а девочки что-то для себя приятное купят, причем сами, у них настроение поднимется — а с хорошим настроением и музыка играется куда как лучше…
Ну да, если настроение хорошее, то оно действительно хорошо. А если настроение поганое… Я, заехав по дороге (сделав крюк на полчаса), отвезла доктору пропуск Фурцевой и к полудню добралась до Лесной оперы. И оказалось, что я чуть не опоздала: то, что было вчера по моей просьбе сделано, по распоряжению какого-то хмыря начали переделывать обратно. Так что пришлось в процесс срочно вмешаться, поорать от души, да так поорать, что какой-то поляк из рабочих ко мне подошел и с улыбкой сообщил:
— Пани… Елена, — продолжил он, взглянув на бейджик, — орет так, что ее без микрофона даже на последнем ряду зала слышно прекрасно. Почему бы пани с таким могучим голосищем на фестивале не выступить?
— Ору, потому что иначе тут меня кое-кто понять не желает. А ваше предложение выступить мне нравится, я, наверное, так и сделаю. Точно сделаю, и первый приз завоюю!
— А потом мы будем хвастаться перед детьми и внуками, — в разговор вступил другой рабочий, — что пани, победившая на фестивале в шестьдесят шестом лично на нас орала так, что мы от ужаса чуть не обделались.
