Мои щёки вспыхнули пуще прежнего, и я щипнула Адама за бок, отчего он от неожиданности вздрогнул, но прижал меня к себе ещё сильнее, будто не в силах отпустить.

— Ужас… это кошмар какой-то! И как воспитывал тебя твой отец, что сделал из тебя… извращенца?!

Эти слова повисли в воздухе, словно ядовитые капли.

— Извращенца? — голос Адама был полон презрения, — ну конечно, извращенца, а где была в это время ты, мама? Ты, вечно занятая собой и своими амбициями, где ты была, когда мне нужна была настоящая мать, а не просто воспоминания о ней?

— Du benimmst dich wie ein richtiges Arschloch! (Ты ведёшь себя как настоящий мудак!) — проговорила она с таким пренебрежением, что я похолодела. Хоть и не слова не поняла, хотя Адам предлагал мне когда-то, давным-давно, попрактиковаться в немецком, и сейчас… чувствовала себя совсем дурнушкой.

— Arschloch? (Мудак?) — ухмылка Адама стала ещё более надменной, а его руки на моей спине просто деревянными. — Ich will einfach nur mit Eva zusammen sein, und es ist mir egal, wer sie ist, ob Bettlerin oder Prinzessin, und Verwandtschaftsverhältnisse werden mich jetzt nicht mehr aufhalten!(Я просто хочу быть с Евой, и мне всё равно, кто она, нищенка или принцесса, и родственные связи меня больше не остановят!)

Он говорил эти слова, словно отдавал команду. Резкие, немецкие выражения, полны решительности и силы. Захотелось сразу подчинится, бессознательно, хотя я не понимала, чему именно.

— Und wenn ihr irgendwelche… Missgeburten, Krüppel bekommt? Was wirst du mir dann sagen? Wirst du dann zu mir rennen und dich beschweren, dass ich Recht hatte? (А что, если у вас родятся… уроды, калеки? Что ты мне тогда скажешь? Побежишь ко мне жаловаться, что я была права?) — задала она вопрос, и он застыл в воздухе.

Я увидела, как Адам похолодел, переводя на меня беглый взгляд. Я бы даже сказала, обеспокоенный.

Его голос прозвучал тихо:

— Sag… so etwas… niemals! Du hast nicht das Recht, auch nur daran zu denken, geschweige denn, es laut auszusprechen! (Никогда… не говори… ничего подобного! Ты не имеешь права даже думать об этом, не говоря уже о том, чтобы говорить это вслух!)

Она фыркнула:

— Замечательно, просто… замечательно!

— Что… о чём вы говорили? — прошептала я, наконец-то подавая голос. Чувствовала себя маленькой девочкой в этой перебранке двух хищников.

— Маленькая шлюшка таки умеет разговаривать? — пропела она таким приторным и слащавым голосом слова, полные яда, переводя взгляд на Адама. — Ну я понимаю, на что ты клюнул, милая мордашка, юное тело, видно… ты и вправду не совсем здоров. Или она всего лишь временная игрушка, и ты найдёшь себе новую? Может ещё моложе, куда уж мелочиться?

Я похолодела от одной только мысли о том, что Адам может быть с какой-нибудь другой. Перевела на него взгляд, и его глаза… Они горели, горели такой решимостью и яростью, что у меня мурашки побежали по спине.

— Ты выйдешь за меня? — Адам вперил в меня взгляд, и у меня внутри всё похолодело. Я даже не ожидала такого поворота событий. Ведь он делает это только чтобы позлить свою мать, ведь так? Или…

— Не смей! — прорычала она, вскакивая со стула и испепеляя нас взглядами. — Не смей даже думать о таком!

— Ну так что? — Адам продолжал смотреть на меня выжидающе, а в его глазах была такая решимость, что я подумала:

«А вдруг… это всё правда? Вдруг он и сам стал ко мне так же привязан, как и я к нему?»

А я… я и так его безумно любила. Да чего уж там, я была одержима Адамом, и сейчас… это казалось чем-то нереальным.

— Я… — горло пересохло мгновенно.

Я облизала губы, смачивая их, и взгляд Адама опустился к ним, неотрывно следя за моим движением. Внизу живота сладко заныло только от одного этого взгляда.

Чёрт, да это лучшее, о чём я могла мечтать! Не просто заниматься сексом с ним, не просто спать с ним в одной постели… но и быть ему… женой?! Что могло быть лучше этого?

— …согласна, — выдавила я на последнем вздохе.

Адам, не раздумывая, перехватил мою голову, вынуждая меня задрать её выше, и, мягко сжимая мои щеки, впился в мои губы страстным, глубоким поцелуем, который тут же вскружил мне голову.

Его губы, его язык…

Чёрт, он вёл себя с моим телом так, будто был там единоправным хозяином, и я позволяла ему всё. Я подалась навстречу его губам, мои руки потянулись к его затылку, сжимая пряди, позволяя ему поглощать меня, отдаваясь ему со всей любовью, которая у меня была. Кажется, его мать начала браниться, но я не слышала ничего, кроме стука собственного сердца в ушах.

Затем Адам прервал поцелуй, обнимая меня и крепко прижимая мою голову к себе. Я прижалась к его торсу, касаясь горячей кожи и чувствуя, как его сердце бьётся в том же бешеном ритме, что и моё.

— Ты сделал это всё только мне в отместку, — прошипела Катерина, и её пронзающий взгляд и враждебность я ощущала почти физически.

Всё произошло так быстро, что я даже не успела осознать, что происходит.

Согласна… Жена…

Он действительно сказал это? Он правда этого хочет? Мне казалось, что я сплю. Всё это было слишком… слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Катерина же тем временем бушевала.

Я повернула голову и увидела, как её лицо покраснело, а голос сорвался на крик. Она что-то выкрикивала на немецком, но я не понимала ни слова. Знала только, что это точно не комплименты в мой адрес.

Мне становилось не по себе. Вся эта ситуация была какой-то… неправильной.

— Du bist krank! (Ты болен!) — выплюнула она в лицо Адаму. — Du bist völlig verrückt geworden! (Ты совсем сошёл с ума!)

Адам лишь усмехнулся в ответ. Мне казалось, что его это только забавляет. Он будто наслаждался её яростью.

— Vielleicht, (Возможно,) — ответил он спокойно. — Aber es ist mir scheißegal. (Но мне на это плевать.)

Он снова посмотрел на меня, и в его глазах я увидела… нежность? Или мне это показалось?

Потом Адам снова отвернулся от меня, обращаясь к матери.

— Не стоит тебе здесь задерживаться, mutter, (матушка,) — усмехнулся он, но его глаза были холодными, когда он смотрел на неё. — Как видишь… у нас с Евой всё в порядке, можешь уезжать обратно в Германию, не стоило так беспокоиться.

Адам одарил её своей фирменной улыбкой, демонстрируя ровные, белоснежные зубы, от чего та закипела ещё больше.

— Ну уж нет, сын, теперь я буду гостить у тебя регулярно, и не уеду никуда, пока сама этого не захочу! — с этими словами она нервно поднялась со стула и прошла мимо нас, не удостоив меня даже взглядом, покинув кухню.

Через несколько минут звук каблуков резко затих, и она вслед бросила:

— До скорой встречи, сын, и… немецкий у тебя стал намного хуже, чем раньше!

Мы услышали, как что-то вслед ей сказали прислушивающиеся к нашей ссоре слуги. Но она, ничего не ответив, хлопнула дверью так, что было слышно даже на кухне.

Ужасная женщина!

Наконец-то мы остались только вдвоём, по крайней мере, мне так казалось.

— Кажется, она ушла, — пробормотала я, а Адам, отстраняясь от меня, посмотрел на меня пристально.

— Она отвратительна, — ответил он спустя несколько секунд, и я почувствовала, как он снова подхватывает меня под задницу, вынуждая обвить его талию ногами, ощущая под собой прохладу столешницы.

— Но как она вообще сюда прошла? — спросила я, чуть понизив голос. — Как её пропустил дворецкий без пропуска?

— Это был и её дом всегда, — ответил Адам, смотря мне прямо в глаза, — так что… можно сказать, она здесь бывшая хозяйка.

Я насупилась, понимая, что это правда. Его мать никогда не была нищей, и оставила Адаму часть своего состояния. И, видимо, права на этот дом тоже.

— Неужели она теперь будет постоянно приходить сюда? — ужаснулась я, цепляясь ногами за его бёдра, не желая отпускать. Адам, в свою очередь, и не пытался отстраниться.