– Как вы узнали, что накануне она смотрела телевизор?

Тим потер подбородок.

– Как я уже сказал, у меня хорошие отношения с Филом. Я попросил его показать мне историю просмотров. Сначала он не хотел, но в конце концов согласился.

Камила задумалась.

– Думаю, вы правы: здесь действительно что-то неладно, – наконец сказала она. – Доводы в пользу самоубийства слишком слабы: платье могли специально подбросить в реку, чтобы его нашла полиция. Записка, которую получила мать, и ее падение как-то связаны. Но это вы и без меня знаете. Единственное, что я могу сказать, – если Народицкий возьмется за это дело, то не для того, чтобы добиться правды.

– Боюсь, что так, – вздохнул Тим.

Он помолчал пару секунд.

– Есть еще кое-что, миссис Джонс. Я бы хотел, чтобы вы услышали это перед тем, как принять решение…

– Я уже приняла решение.

– Позвольте мне все равно сказать. Я точно знаю, что София не покончила с собой на том мосту. Потому что я сам видел ее в тот день.

Одной из причин, почему Камила любила приезжать к Эдуардо Ольги́не, было то, что старик никогда не спрашивал ее о работе. Казалось, он даже не знает, что она работала на телевидении. Или хорошо притворяется.

Камила была не Дженнифер Лопес и спокойно могла пройти по улице без того, чтобы на нее кидались люди. Конечно, ее узнавали и проявляли определенный интерес, но всегда в рамках приличий. В погожий день, надев солнечные очки, она могла оставаться незамеченной и наслаждаться анонимностью. В зависимости от того, где она находилась, к ней могли подойти максимум один-два раза за день. Такая доза славы ее не тяготила. Диалоги в основном были дружелюбные, она отвечала на пару вопросов (в последнее время – одних и тех же), и все.

«Почему вы уволились? Вы сейчас в отношениях? Собираетесь вернуться в „Бремя правды“?»

Неприятных эпизодов почти не случалось. Только однажды в ресторане к ней подошла какая-то женщина и спросила, правда ли, что у нее рак. Когда Камила отказалась отвечать, любезность женщины растаяла на глазах, и она начала буквально требовать ответа, аргументируя тем, что Камила публичная личность и телезрители имеют право знать. Разговор перешел в крики и взаимные обвинения, а Камила обнаружила, что совсем не умеет справляться с вторжением в свое личное пространство.

С Эдом можно было расслабиться. Для него Камила была еще одной соотечественницей, которая приезжала к нему в магазинчик за листьями падуба для мате и за соусом дульсе де лече. Эд жил в Штатах уже почти сорок лет. Из Аргентины он сбежал в двадцать пять и больше не возвращался. Непростые были времена, печально и задумчиво говорил он порой Камиле. «Ты-то была совсем крошкой, а вот старики твои точно все помнят».

Магазинчик «Вкус Аргентины» Камила нашла благодаря интернету. Внук Эда занимался поставками и писал в соцсети о новых поступлениях. Когда Камила решила переехать со своим псом на крошечный остров, то многого не предусмотрела, в частности – как она будет добывать аргентинские продукты, которые в Нью-Йорке помощница закупала для нее в специализированном магазине. Эд стал ее спасением.

Камила с удовольствием ездила за тридцать километров в Леланд, городок в округе Брунсвик, к западу от Уилмингтона. Завидев ее «мерседес» с откидным верхом, Эд расплывался в улыбке. Возможно, он точно так же радовался каждому приезжающему к нему аргентинцу, но Камиле нравилось думать, что у них с Эдом особая связь. «Добро пожаловать к черту на рога», – говорил он, раскрывая объятия.

Эд как-то признался Камиле, что не вернулся в Аргентину из-за страха, и она понимала его как никто.

– Камила, моя ты дорогая! – воскликнул старик на этот раз.

Он немного прихрамывал, но умудрился подпрыгнуть от радости.

– Как поживает мой любимый портеньо[1]? – приветствовала его Камила на уже не безупречном испанском.

Шэрон, девушка, помогавшая Эду в магазине, уже привыкла к этим певучим диалогам, из которых понимала от силы пару слов.

Эд, как всегда, пригласил Камилу в подсобку. Там, за горами коробок, скрывалась скромная кухонька. Старик поставил на плитку чайник для мате. Прежде чем засыпать в сосуд листья падуба, он с гордостью показал гостье упаковку.

– Новый бренд?

– Самый лучший, – отозвался он, осторожно вытряхивая измельченные листья из пачки. – Комар носа не подточит.

Эд любил пощеголять поговорками.

Пока грелась вода, он присел рядом с Камилой на углу квадратного стола, тоже заваленного коробками.

– Прости за беспорядок, – извинился он, – тут как в гнезде удода. У нас сегодня поставка, и Шэрон все утро едва успевает покупателей обслуживать и заказы паковать. Я уже не справляюсь, как раньше.

– Опять спина?

– Да. То получше, то похуже. Сегодня вот похуже.

Когда вода закипела, Эд приготовил первый мате и протянул его Камиле. Та подождала, пока он немного остынет, а потом принялась потягивать через бомбилью. Ощутила горький вкус горячего напитка и одобрительно кивнула. Чайник, который Эд ставил для гостей, был небольшим, ровно на восемь порций мате, и беседы за ними длились примерно по полчаса. Мате – превосходный метроном.

– Эд, можно тебя кое о чем спросить? – Камила передала ему напиток.

Услышав ее серьезный тон, старик приподнял бровь.

– Слушаю…

– Почему ты не вернулся домой?

– А, так ты сегодня не с легким сердцем… – Эд ничуть не обиделся на вопрос. – Ну, смотри, потом и я тебя о том же спрошу.

Камила улыбнулась.

– Что ж, дай-ка подумать, – размышлял Эд, – не возвращался, наверное, чтобы не понять, что ошибся. Иногда мне снятся сны… Район Де Флорес, площадь в квартале от моего дома, где мы мальчишками в футбол гоняли, мелочи всякие – свист точильщика, что по воскресеньям приходил, и запах сэндвичей-чорипанов. Я ведь с тех пор больше их никогда не ел… все равно лучше тех, из детства, не найти.

Камила задумалась: она тоже уже много лет не ела этих громадных колбасок, зажатых между двумя половинками хрустящей булки.

– А ты почему спрашиваешь? Подумываешь вернуться?

Камила нахмурилась.

– Ну уж нет. Теперь моя жизнь здесь. Алекс в университет поступил.

Эд кивнул.

– Что же тогда?

– Не знаю. Я вот думала по дороге… Люди вроде нас с вами – те, кому пришлось уехать из своей страны, – наверное, они как-то научаются убеждать самих себя? Чтобы не мучиться.

Эд пристально посмотрел на нее.

– Ты не говорила, что тебе пришлось.

– Ну, это так, фигура речи. И история для другого раза.

Эд кивнул.

Камила протянула ему пустой сосуд.

– Вот что я тебе скажу, – проговорил Эд, снова заливая листья струйкой горячей воды из чайника. – В то время, когда я собрался бежать, я читал книжку, «Сердце тьмы» Джозефа Конрада. Уезжал я в спешке, в чем был. Закинул в чемоданчик кое-какую одежду и зачем-то взял несколько книг, в том числе и эту. Но так ее и не дочитал. Она стоит у меня в шкафу, на одной странице загнут уголок. Закладками тогда как-то не пользовались.

– Так и не дочитал? – удивилась Камила.

– Нет. Не спрашивай почему. Не раз собирался, но уголок по-прежнему загнут на той же странице, что и полвека назад. Стало быть, может, ты и права: от разлуки с родиной в нас навсегда остается шрам…

– Который не дает оглядываться назад, – закончила Камила.

Эд кивнул, потягивая последнюю порцию мате.

Они побеседовали еще немного, но уже на более обыденные темы. Когда Камила собралась уходить, Эд порылся в коробках и протянул ей небольшую квадратную пачку.

– Новая «Гавана». Семьдесят процентов какао. Дарю.

При виде печенья альфахорес Камила просияла.

– Должно быть, просто вкуснятина.

– Так и есть. А ты знаешь, что альфахорес теперь везде продаются?

– Не знала. Раньше за одной коробочкой надо было ездить на побережье, и стоили они целое состояние.