— Да, здорово, — отозвался Роб. — Теперь я знаю, каково быть мертвым. Спасибо, Дэнни. Этот вопрос всегда меня занимал.

— Уилл? — обратилась девушка ко мне.

Мне показалось странным беседовать в полнейшей темноте. Все равно что разговаривать по телефону с находящимся рядом с тобой.

— Жутковато, — признался я.

— Я хочу закончить свой рассказ в темноте, ничего?

— Ты это серьезно? — хмыкнул канадец.

— Много времени это не займет. — Даниэль прочистила горло. — В общем… Мы с Паскалем, нашим проводником и теми двумя шли по туннелю, и вдруг наши фонари вырубились. Было как сейчас, только всерьез. Сначала мы пытались оживить фонарики, а когда не получилось, Анри сказал, что знает неподалеку люк, через который можно выбраться. Пообещал вывести нас даже в темноте. Мы шли минут десять, и эти десять минут мне показались самыми долгими в жизни. Я думала, мы умрем, и вправду уже поверила в это. А потом показался свет. Он лился через маленькую дырочку в крышке люка метрах в двадцати от нас. Мы забрались по лестнице. Крышка была не заперта, так что мы просто вытолкали ее наружу. И оказались прямо посреди улицы. Но было уже поздно, никаких машин, так что мы благополучно выбрались.

Какое-то время все молчали.

— И это все? — спросил Роб.

— Нет, не все. Этьена с нами не оказалось. Мари рассказала, что он все время держал ее за руку, а потом, у лестницы, велел ей подниматься. Сказал, что полезет за ней. Вот только он так и не появился.

— Да не гони ты! — не поверил канадец.

— Не гоню, Ростбиф. Спроси Паскаля.

— C’est vraiment[43], — подтвердил тот.

— И что вы сделали? — спросил я.

— Сначала просто звали его сверху, только он не откликался. Тогда Анри купил в супермаркете неподалеку батарейки, вставил в фонарик, и тот заработал. И они с Мари снова спустились вниз.

— А вы с Паскалем не пошли?

— Уилл, ты меня слушаешь? Я чуть ли не умирала от страху. Мы ждали их наверху. И они вернулись, вместе с Этьеном. Только он был… не в себе. Смахивал на зомби и упорно молчал. Мы отвели его в кафешку, накормили-напоили. После этого он хоть немного заговорил. Только таким безжизненным голосом, как будто не отдавал отчета в своих словах. Этьен рассказал, что помнит, как шел в темноте, а потом ему вдруг стало очень холодно. И после этого память у него как отключилась. Напрочь. Он пришел в себя, только когда Анри и Мари нашли его свернувшимся калачиком на полу.

Я нахмурился.

— Но ты же говорила, что он держал свою девушку за руку всю дорогу до люка!

— Да, — кивнула Даниэль. — И сказал ей, что полезет за ней. В этом-то вся и штука. Мы понятия не имеем, наврала ли она или…

— Или что? — потребовал ответа Роб.

— Или… — Я едва ли не ощутил, как она пожала плечами. — Откуда мне знать.

— Брехня!

— Это правда, Ростбиф. Мы обменялись с парой контактными данными, на случай, если им понадобится с нами связаться. Но они так и не дали о себе знать, и тогда инициативу проявила я. Мне хотелось выяснить, разыграли они нас или нет, и примерно через месяц я написала им по электронной почте. Ответила только Мари. Она сообщила, что вынуждена была расстаться с Этьеном. После того путешествия по катакомбам его психическое состояние все ухудшалось и ухудшалось, и в конце концов родителям пришлось поместить его в психиатрическую больницу, поскольку сами они уже не могли о нем заботиться. Мы с Паскалем до сих пор не знаем, что же с ним произошло на самом деле.

Снова повисла долгая пауза. Воцарившаяся глубокая тишина отдавала чем-то зловещим, и мне отчаянно захотелось включить фонарик. Расскажи Даниэль свою историю наверху, я бы, может, даже посмеялся. Но здесь, в катакомбах, в такой невообразимой черноте, я пребывал на грани ужаса.

Щелчок зажигалки, и вспыхнул круг света.

Паскаль двинулся по пещере, вновь зажигая свечки.

Я взглянул на Роба, затем на Даниэль. В тусклом свете канадец выглядел одновременно смущенным и потешающимся — как будто обделался прямо в штаны и теперь не знает, что же делать. В ясных глазах девушки застыла серьезность, никакого намека на лукавость.

— Етить-колотить! — изрек Роб. Он осушил банку, смял ее, затем открыл следующую. — Просто отпад, Дэнни!

— У этого Этьена, наверно, произошел нервный срыв, — подал голос и я.

— Ясен пень, братан. С чего-то его да упекли в дурку, верно?

— Я имею в виду, еще когда он находился в катакомбах. Он думал, что не выберется. Вот его рассудок и не выдержал.

— Кто же тогда держал девушку за руку по пути до люка?

— Да наверняка он и держал.

— А потом вернулся в туннель и свернулся себе калачиком?

— Ростбиф прав, — заметила Даниэль. — Бессмыслица какая-то.

— Что же, это привидение ее за ручку провожало? — не удержался я от иронического замечания.

Девушка покачала головой, затем пожала плечами.

— Привидение или нет, но ты хотел услышать самую безумную историю, что происходила со мной. Это она и есть.

— И произошедшее не отпугнуло тебя от катакомб?

— После того случая я не совалась сюда чуть ли не полгода. Но в конце концов вновь спустилась, да. Просто не могла не вернуться. Это место… Оно завораживает меня.

Тут к нам подошел Паскаль и достал из рюкзака три какие-то штуковины. Сначала я принял было их за какие-то старинные фонари, но потом понял, что это жонглерские факелы. Ручки у них были из витого пластика, а верхняя часть затянута алюминием.

Паскаль поставил на пол бутыль с керосином и протянул мне один факел.

— Это легко, — сказал он со своим обычным акцентом, делая ударение на каждом слоге. — Попробуй.

Я посмотрел на него, однако не понял, насколько дружелюбно настроен француз, и ответил:

— Я не умею жонглировать.

— Только одним. Вот так. — Паскаль подбросил факел в воздух и поймал. — Видишь, легко. — Он улыбнулся своей самодовольной ухмылкой, словно припасенной для обложки мужского журнала.

Нет, дружелюбием тут и не пахнет, решил я.

— Я же сказал тебе.

— Ладно, ладно, я понял, не умеешь, все нормально.

Паскаль облил все три факела керосином, поджег зажигалкой, и они тут же занялись оранжевым пламенем. По-прежнему скалясь — хотя уже и в артистической манере, — он принялся импровизировать, безостановочно и весьма залихватски перекидывая пылающие факелы из одной руки в другую.

Даниэль стала хлопать в такт его движениям, затем к ней присоединился и Роб. Я воздержался. Паскаль уже по-настоящему начал действовать мне на нервы, хотя я и пытался закрывать глаза на его выпады в мою сторону. Таковые, понятное дело, объяснялись моей связью с Даниэль. И, справедливости ради, винить его за это было нельзя. Девушка нравилась ему вот уже много лет, он все не мог набраться смелости объясниться с ней, и вдруг объявляется какой-то америкашка и начинает с ней мутить, оставив его ни с чем. На его месте я бы тоже не питал к самому себе особой симпатии.

Вот только он никак не мог угомониться. Одна бестактность следовала за другой. Теперь вот предложил попробовать себя в жонглировании — только для того, чтобы затем продемонстрировать остальным, какой он в этом удалец. Паскаль напоминал мне одного журналиста в «Бруклин игл», вечно вылавливавшего меня на кухоньке, пока я готовил себе кофе. Такой зануда-всезнайка, достававший всякой ерундой вроде: «А ты знаешь, как Фалес Милетский измерил высоту пирамид?» После какого-нибудь идиотского ответа или же капитуляции перед задачей он эдак небрежно, словно непризнанный гений, сообщал, что Фалес измерил полуденную тень пирамиды. В общем, являл собой чистейшей воды пустышку и выпендрёжника, и таковым был и Паскаль — или Шахматист, — только более коварным.

Паскаль пустил факелы в обратном направлении, закручивая ведущий над двумя другими. Он жонглировал около минуты, все увеличивая скорость, порой исполняя всякие трюки — например, балансировал одним факелом на подбородке, размахивая при этом двумя другими. Напоследок подбросил все три так высоко, что они едва не ударились о потолок в трех с половиной метрах, развернулся на сто восемьдесят градусов, по очереди поймал факелы и поклонился — и все одним плавным движением.