— Да.

Ее надтреснутый голос едва различался.

— Подойди ко мне.

Молчание.

— Даниэль?

— Не могу.

— Ты не можешь двигаться?

— Не могу.

Сердце мое отчаянно забилось. Что с ней? Насколько сильно она пострадала?

— У тебя идет кровь?

— Нет.

— Что они с тобой сделали?

Молчание.

Мне так хотелось прикоснуться к ней, обнять. Помочь ей. Я бессильно дернулся в своих оковах.

— Мы должны выбраться отсюда, — проговорил я.

Молчание.

— И мы выберемся отсюда.

Сколько, интересно, мы здесь пробыли, озадачился вдруг я. Несколько часов? Или дней? Голода я не ощущал, однако жажда давала о себе знать. Черт, и зачем я только подумал об этом! Язык внезапно распух чуть ли не вдвое. Я пошевелил им во рту — ощущалась лишь вязкая сухость.

— Уилл?

— Да?

— Так… страшно…

— Мы спасемся!

— Что… Что они с нами сделают?

— Не думай об этом!

— Я думаю…

— Все будет в порядке, мы выберемся!

— Я думаю… они нас съедят.

Я уставился в черноту, скованный ледяным ужасом.

Настал мой черед умолкнуть.

Отследив пристегнутую к кандалам цепь, я выяснил, что она прикреплена к металлическому кольцу, вмурованному в стену в самом углу пещеры. Естественно, я попытался выковырять кольцо из камня, однако лишь ободрал ногти в кровь и быстро сдался.

Затем, насколько позволяла цепь, я принялся обследовать пол вокруг, пытаясь нащупать ногой камень или что-нибудь, что можно было бы использовать в качестве молотка. Увы, меня окружала лишь плотно утрамбованная почва.

В конце концов я устало плюхнулся на задницу, пытаясь не обращать внимания на облепившие ноги мокрые джинсы, из-за чего кожа жутко зудела.

Если удастся каким-то образом застать одного из тюремщиков врасплох, размышлял я, возможно, мне повезет обнаружить при нем и какое-то средство для освобождения. Вот только как мне это провернуть? Прикинуться мертвым при его появлении? Врезать ему ногой по физиономии, когда он наклонится осмотреть меня? Удастся ли мне осуществить подобный замысел четко, не подняв тревоги?

Как ни хотелось мне убедить себя, будто все это огромная ошибка и скоро нас освободят, я все же отдавал себе отчет в тщетности подобной надежды. Судя по металлическому кольцу в стене, цепи и кандалам, наши тюремщики уже проделывали подобное и ранее. Они действовали с умыслом.

Так что же у них на уме? Хотят использовать в качестве рабов? Воплотить свои больные изуверские фантазии? Или же, как предположила Даниэль, просто сожрать нахрен?

Я решительно встал на ноги и сделал несколько глубоких вдохов. Сдаваться я не собирался. И не собирался поддаваться отчаянию.

Машинально я принялся расхаживать взад и вперед. Меня подмывало перенаправить свое отчаяние и страх на Даниэль и Паскаля. Обвинить во всем их. Только это было бы несправедливо. Ведь они понятия не имели, что нас здесь ожидает.

Нет, единственный, кого надо винить — это я сам. По своей воле я принял приглашение Даниэль отправиться на поиски пропавшей женщины — никто не приставлял пистолет к моей голове. И вот теперь мне предстоит расплачиваться за собственную глупость.

Нет, не только мне, тут же дошло до меня. Всем моим близким. И в особенности родителям. Когда их электронные письма и звонки останутся без ответа, они поймут, что что-то произошло, и вынудят французские власти начать расследование. А когда меня не отыщут ни в больнице, ни в тюрьме, ни в каком другом месте… Что тогда они решат? Последний человек, с которым я разговаривал, была Бриджит. И она сообщила мне, что вышла замуж и беременна…

Черт, только бы эта мысль не пришла им в голову. Только не гребаное самоубийство!

Смогут ли они совладать с потерей обоих детей, Макс и меня? Отец — возможно. Он такой же, каким был и дед — чем сильнее на него обрушивались удары судьбы, тем тверже он становился. Со стороны вполне могло даже показаться, что смерть Максин на нем совершенно не отразилась — но я-то знал, что это не так. Я-то разглядел трещины в его броне. Усталость, закравшуюся в его голос: Циничность, обозначившуюся не столько в его глазах, сколько в морщинках в их уголках. Сутулость в походке, на которую раньше не было и намека. Да, трещины появились, но, думаю, случись что вдруг со мной, броня его все же уцелеет. Вот мать — дело другое. Еще одной потери она просто не вынесет. Коли на то пошло, ничего цельного в ней уже и не осталось. На торжествах по случаю моей свадьбы она являла собой здоровую пятидесятидвухлетнюю женщину с пышной русой шевелюрой, сияющей кожей и непринужденной улыбкой. Но когда мать провожала меня в Лондон, в ее посеревших волосах уже обозначались белые прожилки, весила она килограммов на десять меньше нормы для женщины своего возраста, и самое худшее было то, что огонь в ней угас. На работу в библиотеке она так и не вернулась, и я очень сомневался, что она день-деньской хлопочет по дому. Воображение мое рисовало ужасную картину, как мать часами напролет сидит себе на диванчике на крылечке, на коленях у нее раскрыта книга, но она не видит в ней ни единого слова…

Я в сотый раз дернулся в оковах. Кандалы обожгли и без того уже истертую кожу. Но я дергался снова и снова, не переставая рычать от боли.

— Уилл? — раздался утомленный голос Даниэль, все так же пребывающей в своем трансе.

А я бился и бился на цепи. Запястья покрылись липкой кровью.

— Уилл? — Теперь в ее голосе различалась паника. — Что ты делаешь? Прекрати!

Я не слушал. Рвался на унизительной привязи, не в силах обуздать себя. Даниэль перешла на крик, но она казалась мне такой далекой и незначительной.

И вдруг мое клокочущее безумие прорезал диссонансом новый звук.

Кукареканье.

Сначала Даниэль даже решила, что это ей снится. Или она уже вовсю галлюцинирует. Петух в катакомбах? Но затем кукареканье раздалось снова.

Девушка попыталась встать на колени, но не смогла. Правая рука совершенно не слушалась — возможно, была сломана. Она прикрыла ею голову, когда зомбак обрушил на нее удары своей боевой костью.

Даниэль просунула левую руку под грудь и оперлась на локоть. Затем подтянула под себя ногу, и тогда смогла сесть.

Движение, однако, отозвалось кинжальной болью в голове. Девушка замерла, только и способная, что молиться про себя о прекращении пытки.

И вдруг:

— Даниэль! Смотри! — снова голос Уилла.

Смотреть, отрешенно подумала она. Куда смотреть-то? Тут вечная ночь, сплошная чернота… Вот только мрак уже не был кромешным. Где-то вдали — хотя расстояние определить было невозможно — замаячил тусклый свет.

К ним кто-то шел.

Это оказалась девушка или женщина, издали мне было не разглядеть. Облачение ее состояло из черного трико и не по размеру большого свитера, доходившего ей до колен. Длинные темные волосы гладко облегали голову. В руке она держала свечку со слабым огоньком.

Девушка остановилась у входа в нашу пещеру, и в мерцающем свете я впервые смог осмотреться вокруг…

— Роб! — хрипло закричала Даниэль. — Паскаль!

Слева от визитерши, в углу, на животе неподвижно лежал Роб. Руки у него были скованы за спиной кандалами, от них к металлическому кольцу в стене тянулась цепь. Справа, в противоположном углу, распластался Паскаль — тоже без сознания и в оковах.

Я перевел взгляд в направлении Даниэль. Свет, однако, практически не достигал той части пещеры, и я только и смог различить, что чернеющий силуэт девушки на почти таком же темном фоне. Она, как мне показалось, опиралась на одну руку, другая висела безжизненной плетью.

Мое внимание вновь обратилось на незнакомку.

Что-то не так с ее лицом. Или это просто игра теней?

— Comment allez-vous? — заговорила Даниэль. — Est-ce que vous parlez français?[78]