— Très bien! — зааплодировала Даниэль. — C’est épatant![44] — Она положила мне руку на колено. — Невероятно, Уилл, правда?

— Пожалуй, ему стоит устроиться в цирк…

Меня оборвал далекий крик.

Мы замерли. Только и слышно было, что хлопанье языков пламени факелов Паскаля.

— Затуши, — тихонько сказал я ему.

Он послушался. Мне показалось, что откуда-то издалека доносится какое-то скандирование.

— Кто это? — скривился Роб.

— Да наверняка другие катафилы, — ответила Даниэль. — Просто маются дурью.

— Они приближаются.

— Ага, — согласился я. Выкрики действительно становились громче.

— Ребята, да это ерунда, — отмахнулась девушка. — Мы постоянно встречаем других катафилов. Нечего беспокоиться… — Вдруг она нахмурилась.

— Что? — насторожился я.

— Как будто кричат на немецком.

Она права, тут же понял я.

— «Зиг хайль» орут, что ли?

Даниэль и Паскаль принялись что-то обсуждать, теперь явно воспринимая ситуацию со всей серьезностью.

— Нацики? Да ладно! — ворчал канадец.

— Кем бы они там ни были, скоро они будут здесь!

— Что, могут возникнуть сложности? — перебил я Даниэль.

— Смотря кто они такие, — пожала плечами девушка, однако на лице ее отражалось беспокойство. — Паскаль думает, что это может оказаться Ле Дябль Па.

— Кто-кто?

— Нарисованный Дьявол, — перевела она. — О нем ходит столько всяких баек… Но я всегда считала, что это только байки.

— И прежде вы с ним не сталкивались?

— Нет, ни разу. Тебе чертовски не повезло, Уилл.

Паскаль уже засовывал факелы в рюкзак.

— Живее, — бросила Даниэль. — Надо уходить.

— И куда? — спросил я. — Они появятся в любую секунду.

Паскаль запихал сложенную карту себе за пояс в штаны. Потом передал девушке зажигалку, и она тоже засунула ее себе в трусы. Времени спрашивать у них, какого черта они творят, уже не было, поскольку секунду спустя в зал строем вошли три человека, скандируя по-немецки и вскидывая в такт руки в нацистском приветствии.

Три типа остановились по стойке «вольно, по-парадному»: подбородок вздернут, грудь колесом, ноги врозь, руки за спиной. Все они были возрастом где-то за сорок, в почти идентичном облачении — кожаные сапоги, фуражка, брюки и китель — и полностью черном, за исключением нарукавной повязки со свастикой да нашитых на воротник белых рунических знаков. И все трое держали фонарики-дубинки.

Паскаль был прав, подумала Даниэль. Это они — Нарисованный Дьявол со своими прихвостнями. Точно они. Ну кто еще напялит на себя эсэсовскую форму?

При мысли о том, что у них на уме, девушку охватил ужас. А эти типы определенно что-то затеяли, поскольку их встреча отнюдь была не случайной. Войдя в зал, троица совершенно не выказала удивления при виде ее, Уилла и остальных. А значит, они знали о посетителях галереи и именно к ним и явились.

Паскаль, не сомневалась девушка, лишнего не сморозит и глупостей не отколет. Уж он-то знает, насколько опасны эти ублюдки. А вот в Робе и Уилле она так уверена не была. Роб-то вообще по натуре задира. Когда ее зять и Дэв еще только начали встречаться, для него ввязаться в пьяную потасовку в баре было раз плюнуть. Бесстрашия у него, что у хорька. Запросто мог выступить против мужика вдвое здоровее себя, особо не заморачиваясь насчет повода для драки. Однако обязанности мужа и отца как будто несколько остепенили его. Даниэль даже не могла припомнить, когда в последний раз он выходил из себя. И мысленно взмолилась, чтобы Роб держал себя в руках и на этот раз.

А Уилл?

Вот шут его знает. Раньше парень всегда вел себя спокойно и учтиво. Потому-то Даниэль была так поражена, когда на железнодорожных путях Уилл яростно схлестнулся с тем перекачанным жлобом. Он ругался, наносил удары и вел себя так люто — да, иначе и не скажешь, люто, — что она даже немного его испугалась.

Даниэль взглянула на американца, пытаясь перехватить его взгляд, но все внимание того было сосредоточено на Нарисованном Дьяволе.

А он улыбался!

Рассматривая выстроившихся перед нами трех мужиков в нацистской форме, я вдруг вспомнил свое посвящение в студенческое братство Пи Каппа Альфа в Нью-Йоркском университете. Всем неофитам, среди которых находился и я, завязали глаза и отвели в гостиничный актовый зал. Сняв повязки, мы обнаружили себя в окружении свечей и облаченных в мантии членов братства и нескольких выпускников, что-то распевающих. Я более-менее держал себя в руках до той поры, пока не настал черед преклонить колени перед главой братства, принявшимся зачитывать секретную присягу из пухлого фолианта в тисненой обложке. Тогда-то я и начал хихикать. Ей-богу, не смог больше сдерживаться. Просто парень этот был моим хорошим приятелем, и я постоянно зависал с ним при обстоятельствах гораздо более заурядных. Так что воспринимал я его в подобном наряде да еще декламирующим латынь, в которой он, как я знал, ни бельмеса не смыслил, исключительно как прикол.

В общем, то был один из тех случаев, когда ритуал, задуманный как весьма и весьма серьезный, вдруг оборачивается сущей нелепицей.

Как и сейчас.

Ну в самом деле: вот эти три старых хрыча, эти продукты ущербного генофонда, расхаживают по катакомбам и пытаются напугать безобидных катафилов?

Да пошли они на хрен!

Тот, что стоял посередине, отличался птичьими чертами лица и смахивал на актера Эда Харриса. Он остановил взгляд своих голубых глаз на мне и прищурился. Затем гавкнул вроде как приказ.

— Я не понимаю немецкого, — отозвался я.

— А! — Он удивленно приподнял свои выщипанные брови. — Американец, да?

Пускай он и вырядился нацистским воякой, Французский акцент при нем так и остался.

— Что, парни, на карнавал собрались?

— Уилл, — предостерегающе бросила Даниэль.

Я удивленно взглянул на нее, не понимая ее беспокойства. Ведь нас четверо, а мудилы вроде этих только лают и никогда не кусают. Лично мне представлялось крайне сомнительным, что они начнут бузить, не имея за собой явного численного превосходства.

— Я задал тебе вопрос, — процедил «Эд Харрис».

— Ну да, я американец. А он — канадец. А эти двое — французы.

— Мне нравится Америка, — заявил нацик, сверкнув белоснежной улыбкой. — Особенно ваши фильмы. Бэтмен — классный чувак!

Его дружкам, однако, стоило заняться чем-то более деятельным, нежели близоруко таращиться перед собой. У одного от левого уголка рта тянулся багровый рубец — такой неровный, словно проеденный червем след в дереве, — на лице другого застыла унылая гримаса.

— Nous partons…[45] — начала Даниэль.

— Заткни пасть, шлюха, — рявкнул «Эд Харрис». — Я не с тобой разговариваю.

Я так и захлопал глазами, от удивления лишившись дара речи.

— Эй, ты, говно ходячее, — взвился Роб. — Она моя свояченица. Следи за базаром!

— Ты мне угрожаешь? — невозмутимо осведомился нацик.

— Уж не сомневайся!

— Ты ведь не знаешь, кто я такой, верно?

— Клоун ты, вот кто ты, — вставил я.

— Уилл, прекрати, — тронула меня за руку Даниэль.

— А вот ты, кажется, знаешь, кто я такой, а, chérie?[46] — тут же обратился к ней «Харрис».

Девушка кивнула.

— Ле Дябль Па.

— Merci, mon amour[47]. — Он злобно глянул на Роба, затем на меня. — Думаю, будь вам обоим известно, что знает ваша подружка, вы проявили бы больше уважения. Должен предупредить вас, messieurs[48], что мне очень не по душе, когда прикрываются невежеством.

Я повернулся к типу спиной. Даже в тусклом свете свечей Даниэль и Паскаль казались бледными. На губах Роба вновь играла маниакальная ухмылка, чему сейчас я только и обрадовался.