Я столь погрузился в палеолитическую терапию, что даже не заметил остановки отряда и врезался Робу в спину.

— Прошу прощения, — сконфуженно буркнул я, поправил каску и огляделся по сторонам. — Что происходит?

— Мы добрались до Бункера — того самого, нацистского, — сообщила Даниэль.

На глаза мне попался очередной «кошачий лаз» в стене.

— Вот это, полагаю, и есть вход?

Девушка кивнула.

— Да. Но ты ведь уже ладишь с ними, не так ли?

Паскаль заполз первым. Я последовал за ним. Извиваться по-пластунски, как мне открылось, было гораздо легче, нежели проталкиваться на спине. Я кубарем вывалился из выхода и поднялся. Постояв пару секунд рядом с Паскалем в неловком молчании, я решил не дожидаться появления остальных и отправился осматривать Бункер.

Стены сооружения были из красного кирпича, и по некоторым из них из одного проржавевшего электрощита в другой тянулись черные кабели. Там и сям маячили брошенные металлические бочки, эти пережитки былых времен. Нарисованные светящиеся стрелки указывали во все стороны, выведенные от руки предписания гласили: «Rauchen Verboten» и «Ruhe». Фразы были мне знакомы — они испещряли весь Париж и означали соответственно «Не курить» и «Не шуметь».

Бункер представлял собой небольшой лабиринт из множества комнатушек, зачастую разделенных тронутыми ржавчиной стальными воротами или дверьми с круглыми ручками вроде штурвала, что встречаются на мощных банковских хранилищах.

Я вгляделся во тьму одного помещения. Кроме кучи глыб да кое-какого мусора смотреть особо было и не на что.

Я уже хотел было пойти назад, но вдруг услышал приближающиеся шаги остальных.

— Идите сюда! — позвал я.

Через пару мгновений рядом материализовались Даниэль, Роб и Паскаль. Я ткнул пальцем в стальную дверь и поинтересовался:

— За каким чертом они здесь были нужны?

— Наверно, немцы не хотели допускать лягушатников в свое убежище, — предположил Роб.

Я покачал головой.

— Открывается-то только снаружи. Скорее, здесь кого-то держали внутри.

— Внутри? — Канадец протиснулся мимо меня и тоже заглянул в комнату. — Черт, ты прав. Но зачем запирать каких-то бедолаг за такими дверьми? Несколько чересчур, как считаешь?

Именно так и мне представлялось, и у меня появилась еще одна идея насчет предназначения дверей, хотя я счел ее слишком нелепой и озвучивать не стал.

Паскаль отвел нас в помещение, оборудованное металлической дверью в качестве стола и каменными глыбами вместо сидений. На импровизированном столе кто-то оставил несколько пустых банок из-под пива. Даниэль прорезала швейцарским ножом в одной из них окошко и, отогнув кусок жести, поставила внутрь красную свечку. Ненужный хлам разом превратился в не лишенный изящности светильник, который даже можно подвесить за ушко на крышке.

— Вуаля? — объявила девушка, явственно довольная собой.

— Отличная работа, Макгайвер![59] — отозвался Роб.

Даниэль прищурилась на канадца.

— Мне плевать, как ты обзываешь меня, Ростбиф. Больше меня это не волнует.

— Макгайвер! — изумленно взорвался Роб. — Да это же не оскорбление, Дэнни. Комплимент! Он же вроде Джеймса Бонда!

Подозрения, однако, девушку не оставляли.

— Так и есть, это комплимент, — заверил я ее.

— Что ж, тогда спасибо.

Мы выгрузили из рюкзаков на стол еду. Даниэль припасла упаковку французских бисквитов с шоколадной начинкой, Роб — вяленую говядину, жевательные конфетки «Твиззлерс» и прочие бесполезные вкусняшки. Я выложил орешки с сухофруктами, три яблока и пару сваренных вкрутую яиц.

— Яйца, братан? — хмыкнул Роб.

— Все, что нашлось на кухне, — пожал я плечами.

— Держи. — Он протянул мне банку демонического пива.

— Уилл, нет! — вмешалась Даниэль, шлепнув меня по протянутой руке. — Не притрагивайся к этому бомжовскому пойлу. — Она извлекла из рюкзака картонную упаковку вина. — Вот старое доброе «мерло».

— И после этого я бомж? — возмутился Роб. — Дэнни, после коробочного винишка-то?!

— Я ведь не мусорю, а пустые стеклянные бутылки почти такие же тяжелые, как и полные.

Девушка наполнила два пластиковых стаканчика и передала мне один.

— A votre santé![60] — провозгласила она.

— Santé! — подхватил канадец.

— Ваше здоровье! — отозвался и я.

Мы чокнулись, и я ухитрился расплескать немного вина.

Я обернулся, выискивая Паскаля. Парень находился в дальнем конце комнаты и сейчас принялся вбивать в стену что-то вроде штыря.

— Эй, Ловкаль, Китай внизу! — крикнул Роб.

— Это он для своего гамака, — пояснила Даниэль. — Сейчас-то вам, может, и тепло, потому что вы еще разгоряченные после перехода. Но на полу спать слишком холодно, запросто закоченеешь.

— Спасибочки, бля, за предупреждение, Дэнни, — фыркнул канадец. — И что же нам с Уиллом делать?

— Уилл может спать в гамаке вместе со мной. Ты один будешь мерзнуть на полу.

Я чуть не поперхнулся вином и снова покосился на Паскаля. Услышал ли он? Кажется, нет, поскольку вовсю орудовал молотком. Тем не менее чем Даниэль думает? Прекрасно же знает, что Паскаль на нее западает. И его презрение ко мне чуть ли не неоновой вывеской светится. Она вправду, что ли, думает улечься со мной в гамаке?

Роб покачал головой, явственно обдумывая, стоит ли ему комментировать заявление девушки или же промолчать.

— И сколько сейчас отводится на отдых? — опередил я его.

— Час, — ответила Даниэль.

— Да я особо и не устал.

— Тогда выпей вино, тебя сразу же вгонит в сон. Обязательно нужно отдохнуть.

Паскаль наконец-то повесил гамак и присоединился к нам за столом, усевшись между Робом и Даниэль. Достал из рюкзака упаковку саморазогревающихся тефтелей в томатном соусе и налил себе стаканчик вина из коробки. Француз упорно ни на кого не смотрел, и теперь меня охватили сомнения, что он не слышал адресованного мне щедрого предложения девушки разделить с ней ложе.

Чтобы хоть как-то развеять воцарившуюся тишину, Роб включил музыку на айфоне. Затем они с Даниэль принялись болтать с Паскалем на французском, пытаясь, очевидно, расковырять его скорлупу. Я же решил воспользоваться возможностью высушить ноги. Стоило мне снять кеды, и, к моему удивлению, от носков повалил пар. Я стащил их, как следует отжал и разложил на камне. Ощущение от ходьбы босиком по известняковой пыли катакомб было несколько непривычным, но вместе с тем и приятным.

Когда же мое внимание вновь обратилось на товарищей, в центре стола покоился пакетик на струне, наполненный зеленовато-коричневыми шишками, а Даниэль скручивала огромный косяк.

Я настороженно нахмурился. После трагического происшествия на Лейк-Плэсиде траву я курил лишь дважды, и оба раза меня охватывали приступы паранойи и тревоги.

Даниэль сваяла безупречный тугой конус, лизнула полоску клея, а затем взорвала самокрутку. Затянувшись пару раз, она передала ее Паскалю. После него косяк перешел к Робу, а потом и ко мне. Я сделал лишь одну затяжку, да и то набрал дым в рот, не вдыхая в легкие.

Косяк совершил еще три круга, и затем девушка затушила его о землю. Лица у всех, кроме меня, осоловели, веки потяжелели.

Паскаль закурил сигарету, я тоже.

— Класс, — произнес Роб. На губах его играла мечтательная улыбка. — Косячок в катакомбах. Полный отпад.

— Я знаю одну смешную историю, — объявила Даниэль и выпрямилась на сиденье — как она, похоже, всегда поступала, рассказывая что-нибудь. Глаза у нее хоть и помутнели, но все равно блестели живостью. — Несколько лет назад мы с Паскалем, когда еще только начинали исследовать катакомбы, находились в этой самой комнате. Мы курили травку, оттягивались, и тут заявились пятеро других катафилов. И все бухие. А один так нажрался, что уже не мог идти дальше с остальными. Прямо на полу и отключился, и его дружки слиняли без него. Он храпел так громко, что стены дрожали. Ну, мы с Паскалем решили, что бросать его нельзя, и стали ждать, пока он проснется. А потом оказалось, что он и сам прекрасно знает катакомбы и может выбраться.