Кабинет у Дронова оказался не таким, как я помнил.

В прошлой жизни я бывал здесь дважды, оба раза по вызову, и оба раза комната была забита. Стеллажи, папки, модели эфирных контуров под стеклом, фотографии с конференций, на стене висели дипломы в рамках, от пола до потолка, штук сорок.

Сейчас стены были голые. Стол, два кресла, шкаф с закрытыми дверцами, лампа. Окно во всю стену с видом на реку. Ни одного диплома, ни одной фотографии или награды.

Человеку, у которого весь профильный мир знает фамилию наизусть, доказывать нечего, и он убрал доказательства.

Дронов сидел за столом и вставать не стал.

Ему семьдесят с чем-то. Сухой, прямой, с короткой седой щетиной на голове и с руками хирурга, которые он держал на столе перед собой, сцепив пальцы. Халат был расстёгнут, под ним рубашка без галстука.

— Садитесь, — сказал он и кивнул на кресло.

Я сел.

— Слушаю, — добавил он.

Расшаркиваться я не стал, потому что человек, который не встаёт навстречу, не ждёт расшаркиваний. Я изложил дело так, как излагают анамнез: подряд, по фактам:

— Я подал документы на аттестацию экстерном, на высшую категорию. Комиссия в этом сезоне. К заявлению прикладываются две рекомендации от действующих специалистов высшей категории с указанием номера сертификата. Одна у меня есть, её даёт Смолина Екатерина Андреевна, у неё двенадцать лет эфирной хирургии в системе Синдиката. Вторую мне взять негде.

Дронов слушал, глядя чуть мимо меня, в окно.

— Кроме того, — сказал я, — мне нужен экзаменатор. Живой оппонент, который два часа будет валить меня по билетам так, как это сделает комиссия. В клинике таких нет, оба моих врача младше по статусу, и оба будут разговаривать со мной как с коллегой.

— Дальше.

— Дальше всё. Я понимаю, о чём прошу и насколько это наглость. Мы с вами виделись дважды, оба раза при обстоятельствах, за которые вам вряд ли хочется меня благодарить. У вас нет причин ставить свою подпись под моей фамилией, и я это осознаю.

Я замолчал.

Дронов тоже.

Он молчал долго и профессионально, не отводя взгляда. Просто смотрел в окно, а я сидел в кресле и слушал, как в кабинете тикают часы, которых я не видел.

Секунд через двадцать стало физически неуютно, и вот тут я понял, что это отработанный приём, которым он пользуется лет тридцать. Пауза выкачивает из собеседника уверенность быстрее любого возражения. Человек начинает добавлять, объяснять, оправдываться и в результате говорит то, чего говорить не собирался.

Я досчитал до тридцати и не сказал ничего.

Дронов повернул голову.

— Вы не стали заполнять паузу, — заметил он.

— Я всё сказал.

Что-то у него в лице сдвинулось. Короткое движение мышц у глаз, и я не успел его прочитать.

Он положил ладони на стол и поднялся.

— У меня встречное предложение, — сказал Дронов. — Точнее, у меня проблема. Идёмте, покажу. Разговоры потом.

— Владимир Константинович…

— Разговоры потом, Покровский.

Он вышел из кабинета, не оглядываясь, и мне осталось идти следом.

Шли мы недолго и не туда, куда я ожидал.

Он провёл меня по восьмому этажу до конца коридора, мимо ординаторских и постов, и остановился у лифта, которого в моё время здесь не было. Обычная дверь без индикатора этажей, с картоприёмником сбоку и с щелью для ключа под ним.

Дронов вставил ключ, приложил свою карточку и набрал на панели четыре цифры.

Кабина пошла вниз.

Ни одной кнопки внутри не было. Панель с этажами отсутствовала в принципе, вместо неё стояла гладкая пластина с логотипом, и по ощущению спуска я насчитал примерно девять этажей, из чего следовало, что мы ушли под землю.

— На плане эвакуации, который висит у лифтов, этого крыла нет, — сказал я.

— На нём много чего нет, — сказал Дронов.

Двери открылись в короткий тамбур с двумя постами.

Охрана здесь была настоящая. Не те парни в форме, что стоят в холле и открывают дверь посетителям, а четверо в тактическом, с эфирными сканерами на поясе, и стойка с мониторами, на которых я успел разглядеть картинку с шести камер сразу. Один поднялся навстречу.

Он посмотрел на Дронова. Профессор кивнул.

Охранник сел обратно и больше на нас не смотрел. Ни документов, ни вопросов, ни записи в журнале, и вот это сказало мне о положении профессора в этом здании больше, чем всё, что я слышал о нём за четырнадцать лет.

За тамбуром начался коридор без единой таблички. Стены здесь были другие: без шумопоглощающих панелей, зато с усиленными косяками и с дверями, у которых петли стояли снаружи. Освещение шло потолочное, без рассеивателей. Двери я насчитал четыре, все закрытые, и от третьей тянуло холодом.

Пятая дверь оказалась вовсе не дверью.

Ворота. Стальные, шириной метра три, с гидравлическим приводом и с окошком из бронестекла на уровне лица.

— Вот, — сказал Дронов и приложил карточку.

Помещение за воротами было размером с ангар.

Метров двадцать в длину, метров пятнадцать в ширину, потолок под шесть. Пол с уклоном к сливным решёткам, стены до половины обшиты чем-то мягким и тёмным, под потолком — балки с талями, вдоль левой стены — стойка с аппаратурой, у которой хватило бы мощности обслуживать всё моё крыло.

Мы стояли в узком коридоре за бронестеклом, отделённом от бокса решёткой в палец толщиной.

Внутри лежала гидра.

Первое, что я сделал, — прикинул массу, потому что от этого в моей работе зависит всё, от дозировок до способа поворачивать зверя на столе. Тонна. Может, тонна с четвертью.

Тело у неё было слитное, приземистое, длиной с легковую машину, обтянутое серо-зелёной кожей с редкими костяными пластинами вдоль хребта. Мышцы шли сплошным литым слоем, как у зверей, которых кормят по расписанию и гоняют по программе. Лапы короткие, толстые, с втяжными когтями.

Из плечевого пояса поднимались три шеи.

Каждая длиной метра под два, толщиной с человеческое бедро у основания. Каждая заканчивалась головой размером с крупного пса, вытянутой, с низким лбом и с челюстью, в которой зубы стояли в два ряда.

Левая голова спала, уложив морду на лапу.

Средняя следила за мной. Она поймала меня взглядом в ту секунду, когда открылись ворота, и с тех пор не отпускала, поворачиваясь по мере того, как я двигался вдоль стекла. Зрачок был вертикальный, жёлтый, и в нём стояло спокойное, оценивающее внимание. Так на меня смотрели бойцовые звери на Арене, когда я входил к ним в бокс перед взвешиванием.

Правая голова смотрела на Дронова и беззвучно скалилась. Губа у неё была задрана, зубы обнажены, ни звука при этом не издавалось. Голова держала оскал ровно, как держат позу, которую отрабатывали годами.

— Вас она не любит, — сказал я.

— Меня она видела шесть раз, и все с иглой, — ответил Дронов. — Правая отвечает за агрессию. Левая — за сон и восстановление, она спит две трети суток. Средняя рабочая, соображает за всех. У них общее Ядро и общая эфирная сеть, а поведенческие функции разведены по головам.

— Такое разведение бывает врождённым?

— У этой нет.

Он сказал это спокойно, и я не стал переспрашивать, потому что ответ был понятен и без уточнений.

— Вводная, — начал Дронов. — Боец. Золотая лига, закрытые бои, владелец — гильдия, название которой вам знать незачем, и, поверьте, вы спокойнее спите, не зная. Шесть лет на песке, двадцать восемь боёв. Восемь дней назад бой закончился плохо.

— Насколько плохо?

— Противника списали на месте. У него было вживлённое Ядро-накопитель, из тех, что ставят под допуск и с гарантией. При разрушении накопитель пошёл осколками. Три извлекли на арене, четвёртый вошёл этой в грудную клетку между пластинами и остался внутри.

Я смотрел на зверя и уже понимал, к чему идёт, но дал ему договорить.

— Осколок мигрирует, — продолжал Дронов. — По эфирным каналам, снизу вверх, в сторону Ядра. За восемь дней прошёл около сорока сантиметров. Идёт неравномерно: стоит в узлах и перескакивает. Когда дойдёт до Ядра, будет пробой оболочки, и с этой массой она не проживёт и минуты.