— Любовь Степановна, — сказал он. — Вы предлагаете решить вопрос по знакомству?

— Я предлагаю позвонить, — сказала она.

— Это неформальный канал. Мы под проверкой, у нас всё должно идти в рамках регламента. Любой звонок в канцелярию при желании трактуется как попытка воздействия на должностное лицо.

— Так я ж не воздействовать, — сказала Люба. — Я ж по-человечески.

— По-человечески как раз и трактуется, — сказал Денисов.

Смолина вошла с картой в руке, и по лицу её было видно, что последнюю минуту разговора она слушала.

— Кирилл, — начала она.

— Екатерина Андреевна, я… — он не успел закончить.

— Тебе шашечки или ехать? — спросила Смолина.

Денисов замолчал.

— Я задаю простой вопрос, — сказала она. — У тебя в руке идеальное письмо. Оно уйдёт сегодня, ляжет в общую стопку и будет рассмотрено в порядке очереди. За это время срок либо истечёт, либо нет. Любовь Степановна предлагает позвонить женщине, которая эту стопку раскладывает. Ты хочешь быть правым или хочешь, чтобы клинику не закрыли?

— Это разные вещи? — спросил Денисов.

— Иногда да, — сказала Смолина.

Он посидел еще какое-то время, глядя на свой лист.

Потом снял очки, положил их на стол и кивнул Любови Степановне.

— Звоните, — согласился он.

Разговор занял минуту.

— Леночка? Это Люба из пет-пункта, здравствуй, дорогая. Как ты? А внучка как? Та ты шо. Уже сидит? Ну ты гляди. А зубик? Ой, это ничего, у нас у Валечки в семь месяцев только полез, и ничего, вон уже в институте… Лен, слухай, у тебя там наша бумажка застряла, с подписью которая. Ага. Ага, с доверенностью, она третьим листом лежит. Та я ж и говорю, что лежит. Ну посмотри, солнышко. Ага. Ага. Ну спасибо тебе. Целую.

Она положила трубку.

— Всё, — сказала Любовь Степановна. — Завтра с утра проведёт как надо. Говорит, у них девочка новая на входящих, она приложения не смотрит, ей не сказали, что надо смотреть.

Денисов сидел с письмом в руках.

Письмо было безупречное, вежливое и жёсткое, насколько допустимо, без единого лишнего слова. Оно никому больше не требовалось.

— И что мне с ним делать? — спросил Денисов.

— В папку, — сказал я. — Пригодится.

— Когда?

— Когда у Леночки не будет внучки.

Люба собрала чашки и уже в дверях остановилась.

— А кстати, — сказала она. — Вы геккона нашего когда последний раз видели?

Вопрос повис. Я стоял с картой в руке и честно пытался вспомнить, и не мог. Слишком много всего свалилось за последнее время, а задачу следить за гекконом я перепоручил сотрудникам.

— В четверг, — сказала Ксюша неуверенно. — Или в среду.

— Он на батарее сидел, — вспомнил Денисов. — В коридоре. Я его видел, когда шёл с распечатками. Только я не помню когда.

— Так третий день его нет! — сказала Любовь Степановна. — Я потому и спрашиваю. У меня сверчки со склада уходят, я их каждый вечер отсыпаю, а последние три дня как стояла банка, так и стоит.

— Может, он не ест, — предположил Саня, который не захотел уходить после дежурства.

— Гекконы едят всегда, — возразил я.

Вот здесь мне стало неприятно.

Пепельный геккон жил у нас с весны, с того дня, когда я выманил его шоколадной конфетой из винтажной плиты, которая морозила суп и плевалась огнём. Тихий, размером с ладонь, он никого не трогал и никому не мешал, и потому его никто не замечал.

— Ищем, — велел я. — Всё бросаем и ищем.

— У меня приём, — сказала Смолина.

— Двенадцатичасовой перенеси на час, — сказал я. — Люба, звони, извинись, скажи, оборудование.

— Та скажу, — сказала Люба. — А шо, если комиссия придёт, я как его списывать буду? Он же сверчков ест на общую сумму, а по бумагам его нет. Мне ж это в конце квартала объяснять!

— Люба, — сказал я. — Мы его не будем списывать. Мы его найдём.

Клинику мы перевернули за час.

Начали с очевидного, батареи, подоконники, тёплые углы, щели за шкафами. Ксюша светила фонариком под плинтус, Саня отодвинул от стены холодильник и полез за него с головой, Денисов разбирал коробки в подсобке, попутно составляя опись содержимого, потому что иначе он не умеет.

Феликс взял на себя организацию.

— Расположение делится на шесть квадратов, — объявил он с антресоли и перечислил все шесть. — Кухня в ординаторской седьмой. Кухню осматривает лично комендант.

— Шо это ты кухню себе взял? — спросила Люба.

— Кухня стратегический объект, — сказал Феликс.

Нюша предложила выманить геккона едой и продиктовала список из шести блюд, четыре из которых были её собственными любимыми, а творог она добавила на всякий случай.

Искали мы больше часа.

Обнаружился он там, куда никто не заглядывал, нашел его Саня.

В подсобке у стены стоял старый автоклав. Он не работал, с тех пор как мы купили новый, и стоял там потому, что перешёл в разряд запасных. Задняя решётка держалась на двух саморезах, за ней шёл блок теплообменника, и в этом блоке, между двумя рядами трубок, лежал пепельный геккон, вытянувшись во всю длину и абсолютно довольный жизнью.

— Так он же не работает, — сказал Саня.

— Он не работает, но он стоит у стояка, — сказал я, потрогав трубу. — Здесь под штукатуркой идёт горячая вода. Тут постоянно градусов тридцать пять. Это самое тёплое место во всём здании.

— И он тут три дня? — спросил Саня.

— Он тут, скорее всего, давно, — сказал я. — Просто раньше он выходил есть, а последние дни, видимо, нашёл, чем питаться на месте.

Я посветил фонариком глубже.

В углу блока лежала аккуратная кучка сухих панцирей, и по количеству было видно, что сверчки со склада уходили не только в банку Любови Степановны.

— Люба, — сказал я. — У вас кто-нибудь мог просыпать контейнер?

— Та в среду просыпали, — сказала она из-за спины. — Саня локтем задел. Мы собрали.

— Плохо собрали, — сказал я.

Геккон открыл один глаз, посмотрел на фонарь и закрыл обратно.

Доставать его пришлось с двух сторон, отвинтив решётку, только он цеплялся пальцами за трубку до последнего. На ладони он весил как мокрый носовой платок, был тёплый и слегка липкий.

Осмотр занял несколько минут. Кожа гладкая, глаза чистые, хвост полный, живот сытый, вес выше весеннего процентов на пятнадцать.

— Здоров, — сказал я. — Здоровее нас всех вместе взятых.

Я посадил его на палец, он обхватил его всеми четырьмя лапами, повернул ко мне голову, и вот тут встал вопрос, который я откладывал с весны.

Чипировать нельзя, вид полулегальный. Провести пациентом не выйдет, он здоров. Записать клиническим питомцем тоже не выйдет, для этого нужен паспорт. Держать его в теплообменнике сломанного автоклава можно ровно до первой проверки, которая заглянет в подсобку и спросит, что это ползает по нашим трубам.

А ещё он пол жизни прожил в плите.

— Ксюша, — сказал я. — Найди мне телефон Антонины Петровны.

— Хозяйки вашей квартиры? — спросила Ксюша. — А зачем?

— Проверить одну мысль.

Трубку хозяйка сняла быстро.

— Антонина Петровна, добрый день, — сказал я. — Это Покровский, Михаил Алексеевич, мы у вас квартиру снимаем.

— Ой, Михаил, — встрепенулась она. — Что-то с квартирой?

— С квартирой всё хорошо. Я по другому поводу. Помните, я у вас из плиты зверя достал?

В трубке помолчали.

— Помню, — сказала Антонина Петровна.

— Он у нас в клинике живёт с тех пор, — сказал я. — Вылечили, откормили, всё в порядке. Вопрос такой. Вы не хотите забрать его к себе?

Пауза вышла долгая.

Я успел подумать, что зашёл не с той стороны, и уже начал складывать в голове отступление, когда она заговорила.

— А он большой стал? — спросила она.

— Чуть побольше, чем весной, — сказал я.

— А ест что? — спросила она.

— Сверчков. Раз в два дня, стоит копейки, — сказал я.

— А он тёплое любит? — спросила Антонина Петровна. — Ну, чтобы возле батареи.