Смолина кивнула.

— И он живой свидетель состояния после, — сказала она. — Осмотреть надо сегодня.

— Ксюша, звони, — сказал я. — При нас, на громкой.

Она набрала и переключила динамик.

Трубку сняли, голос был тихий и настороженный, как у человека, которому по телефону в основном врут.

Ксюша представилась, назвала клинику и сказала, что они звонили вчера по объявлению.

— Да-да, — сказала Тамара Ивановна. — Я помню. Я вам, наверное, лишнего наговорила, вы уж простите старуху.

— Вы ничего лишнего не сказали, — ответила Ксюша. — Мы хотим его посмотреть. Сегодня после обеда сможете приехать?

В трубке помолчали.

— А это дорого? — спросила Тамара Ивановна.

— Осмотр по прейскуранту, — сказала Ксюша и посмотрела на меня.

Я кивнул.

— Приеду, — сказала старушка. — Я его в переноске повезу, он теперь на руки не идёт.

Ксюша положила трубку и записала время в журнал.

— Теперь второй адрес, — сказал я. — Гражданка. Поедешь ты.

— Одна? — спросила Ксюша.

— Одна, — сказал я. — Ты умеешь разговаривать с людьми в таком состоянии лучше всех нас, и тебя он впустит. Записывай, что мне нужно.

Она перевернула страницу.

— Первое, точное место, где зверь спал, — сказал я. — Где именно стояла лежанка и в какой стороне от неё окно. Второе, когда он вышел и откуда хозяин это знает. Третье, направление. Куда он пошёл от подъезда и чем это подтверждается, домофон, магазин напротив, парковка.

— И ещё одно, — сказала Смолина. — Спросите, что зверь делал в предыдущие сутки.

— Записала, — сказала Ксюша. — Я поеду сразу, он дома, с работы отпросился.

— Возьми такси, — сказал я. — Из кассы.

Она собралась, натянула куртку и вышла, а я взял из шкафа лоток с машинкой и пошёл в изолятор.

Саня приехал в кафе с ящиком.

Достался он ему от отца вместе с квартирой и долгами, и вёз его Саня через полгорода в автобусе, потому что стамеска у Марины была тупая, а объяснять ей это он не собирался.

Порог он снял за десять минут.

Марина вышла из кухни, встала в трёх шагах и стала смотреть, как он работает. Про инструмент она ничего не сказала, про стружку на свежем настиле тоже. Постояла и ушла обратно.

Саня выдохнул только тогда, когда за ней закрылась дверь.

Он уже понял за эту неделю, как здесь устроено. Если Марина стоит и молчит, всё делается правильно, а если бы неправильно, он услышал бы об этом сразу и в подробностях.

Старую планку он выкинул, выстрогал новую из обрезка, оставшегося от настила. Снял лишнее, примерил, снял ещё и приложил снова. На четвёртый раз он с нажимом провёл ладонью по стыку и нигде не запнулся.

Он сел на корточки и посмотрел на порог сбоку, на просвет. Щели не было.

Саня собрал стружку в пакет и вытер пол.

Марина пронесла через зону поднос с посудой, вернулась за вторым и в третий раз прошла уже с пустыми руками.

— Нормально сделано, — сказала она.

Саня кивнул и стал складывать инструмент.

Марина взяла тряпку и начала протирать соседний столик, стоя к нему спиной.

— Ты не думай, — сказала она. — У нас девки тебя уважают.

— За что? — спросил Саня.

— Порог тут ни при чём, — сказала Марина. — Говорят, ты у своего Михаила как правая рука. Что тебе всё поручают. Решала, говорят.

Саня почувствовал, как у него горят уши, и начал очень внимательно укладывать стамески по гнёздам, хотя они и так лежали правильно.

— Да ну, — сказал он. — Я санитар.

— Ага, — сказала Марина. — Санитар.

Она перешла к следующему столику.

Саня закрыл ящик, застегнул куртку и сунул руку в карман, проверяя ключи.

Пальцы наткнулись на свёрток.

Крафтовая бумага смялась за эти дни по углам, бечёвка держалась. Он вытащил свёрток, положил на раскрытую ладонь и постоял какое-то время.

Момента опять не было.

Сегодня она уехала, вернётся вечером усталая, а подходить с этим к человеку, который весь день ездил по чужим квартирам, глупо. Завтра тоже найдётся причина. Он это понимал и всё равно убрал свёрток обратно в карман.

Марина видела этот жест целиком.

Она ничего не спросила.

Второй участок я взял на боку, ниже первого.

Зверь вёл себя спокойнее, чем вчера. Он не вздрогнул на иглу, лежал так, как лежит пациент, который на второй раз уже знает порядок действий.

Первый участок выглядел прилично.

Мокнущее ушло, обе точки нагноения подсохли, краснота осталась по краю. Мазь работала, и значит, можно было идти дальше, по участку в день, не рискуя обвалить ему теплообмен.

Ксюши рядом не было, зверя мне придерживала Смолина. Халат она сменила на карантинный ещё в коридоре, натянула перчатки, не дожидаясь напоминания.

— Значит, ты убегал, — сказал я ему вслух, когда она вышла за стерильными салфетками.

Говорить с ним словами было бессмысленно. Он их не различал и ответить не мог. Сделал я это потому, что человек, который работает молча, начинает додумывать.

Волна пришла в ответ на интонацию.

Она была слабее ночной и глуше, но собрана из того же самого. Темнота, спешка, и надо уходить.

Я отложил машинку и сел на пол.

Названия тому, что я собирался сделать, не было. Проверка на раздражитель, только подавал я его себе, а смотрел на зверя.

Сначала я подумал о еде, о миске с тёплой кашей, которую он вчера вылизал дочиста.

Фон не изменился.

Потом о Ксюше, о том, как она садится на пол и говорит своим голосом с придыханиями.

Фон стал ровнее и чуть теплее.

Дальше пошли грелки, лампа, повёрнутая в потолок, запертая дверь, за которой тихо.

Ничего.

Тогда я вызвал в памяти вчерашний холл. Приличное пальто, аккуратную стрижку, телефон, повёрнутый экраном к себе, и голос, который обещал заплатить любые деньги.

Волна ударила так, что я упёрся ладонью в пол.

Испуг я снимал с полусотни зверей в этой комнате и знаю, как он устроен, короткая вспышка, за ней спад и настороженность. Здесь спада не было. Всё, что у зверя оставалось, свернулось в одну точку и приготовилось умирать.

Я закрылся и посидел, пока не выровнялось дыхание.

Мшистый лежал, вытянув морду на лапы, и смотрел на меня.

— Понял, — сказал я.

Выводы я расставил в том порядке, в каком они годились для протокола.

Зверь бежал от человека, который вчера стоял в моём холле, называл его Графом и четыре раза заходил на то, чтобы забрать его домой сегодня же. Под мхом рубец от фиксатора, который носили месяцами, запись в реестре сделана на ту же фамилию.

По отдельности ни одно из этого ничего не доказывает. Вместе они складываются в картину, которую я обязан подтвердить или разрушить, и на это у меня есть тринадцать дней карантина.

Смолина вернулась с салфетками и остановилась в дверях, потому что я всё ещё сидел на полу.

— Что? — спросила она.

— Когда он приедет за зверем, я хочу, чтобы в холле в этот момент стояли двое, — сказал я. — Кроме меня.

— Он приедет через две недели.

— Он приедет раньше, — помотал головой я. — Такие приезжают раньше срока, чтобы посмотреть, не переменилось ли настроение.

Смолина положила салфетки на столик.

— Камеры пишут всегда, — сказала она.

— Знаю, — сказал я. — Поэтому мне и нужны двое рядом. Запись показывает, кто что сделал, но не показывает, кто что понял. Если он начнёт говорить лишнее, я хочу, чтобы это слышали живые люди, которых потом можно позвать.

— Тогда одним из двоих буду я, — сказала Смолина.

Я не стал спорить.

Из всех, кто у меня есть, она одна умеет стоять в углу и запоминать разговор дословно, и её показания в любой инстанции весят больше моих, потому что за ней двенадцать лет Синдиката, а за мной год работы и подозрительно молодое лицо.

Тамара Ивановна приехала на такси и вошла в холл, обеими руками прижимая переноску к животу.