— У меня… — я не успел сказать.

— Что у вас случилось, я не спрашиваю. Не моё дело, — он наконец повернул голову. — Спрошу одно. На пациентку вашей половины хватит?

Я подумал, потому что врать здесь не имело смысла.

— Хватит, — сказал я.

— Тогда работайте, — сказал он.

Он остался стоять за стеклом, и работать под этим взглядом было примерно так же удобно, как оперировать на сцене, и при этом мне вдруг стало стыдно перед пациенткой на столе.

Я убрал из головы дворы, барса, телефон и следующие двадцать минут работал целиком.

Кормление шло в двенадцать.

Мясо приносит санитар из бригады, кладёт в кормушку у дальней стены и выходит, потому что подходить к ней и давать с рук никому не разрешено. Сегодня я взял кусок сам.

— Владимир Константинович, я попробую с руки, — сказал я.

— Пробуйте, — ответил он.

Я подошёл к барьеру, положил кусок на раскрытую ладонь, вытянул руку через решётку.

Средняя голова опустилась.

Она шла ко мне медленно, метра полтора, и остановилась в двадцати сантиметрах. Ноздри у неё ходили. Потом челюсть с двумя рядами зубов раскрылась, мясо аккуратно исчезло с моей ладони, кожу она не задела.

Голова поднялась обратно и посмотрела на меня.

У меня за спиной Дронов достал из кармана свою ленту наблюдений и сделал в ней запись.

В двенадцать ноль две я стоял в тамбуре.

Гудки шли долго, три штуки, и за эти три гудка я успел придумать четыре разных плохих варианта.

— Видели двадцать минут назад! — сказал Денисов. — Мужик у гаражей. След свежий, Пуховик ускорился, они перешли на бег. Ксюша говорит, направление держится.

— Двадцать минут, — повторил я.

Я стоял в бетонном тамбуре под двумя камерами, прижав телефон к уху. Двадцать минут, это близко, значит барс идёт по горячему, и расстояние сокращается, они её догонят.

Они успеют.

Свидетели пошли часто.

Бабка у подъезда видела «поросю» и подробно рассказала, что сначала подумала на соседей сверху. Продавщица в киоске видела и даже вышла посмотреть. Мужик у гаражей, копавшийся в багажнике, видел совсем недавно.

— Да минут пятнадцать, — сказал он. — Деловая такая. Я ей кыш, а она даже ухом не повела.

Саня и Ксюша переглянулись.

— Не повела ухом, — сказал Саня, когда отошли. — Ксюх. Она на любой шорох еды отзывается. У неё уши раньше головы работают.

Ксюша не ответила.

Пуховик перешёл на бег.

Каждые метров двести он останавливался, оборачивался и ждал, пока люди подтянутся.

Саня с Ксюшей бежали трусцой и уже задыхались.

Паскаль шёл поверху.

Гаражи здесь стояли рядами, крыши ржавые и горячие от солнца, хамелеон нёсся по ним, перепрыгивая промежутки, семафоря хвостом направление на каждом повороте. С земли он был не виден. С земли было видно только, как на очередной крыше вдруг вспыхивает и гаснет полоска движения.

Дворы кончились.

Начались бетонные заборы с проволокой поверху, склады с воротами в облупившейся краске, площадки с поддонами. Асфальт под ногами сменился щебнем.

Потом под ногой у Ксюши что-то звякнуло.

Она посмотрела вниз. Из щебня торчала ржавая головка рельса, вросшая в грунт, старая, без накладок. Дальше, метрах в двадцати, шла колея.

Товарная ветка.

— Ксюх, — сказал Саня на бегу, и голос у него был не свой. — Куда её несёт-то…

Ксюша не ответила.

Отвечать было нечего, потому что ответ у обоих уже стоял в голове и обоим от него было нехорошо. Три дня назад в старом стационаре сова считала в трансе удары колёс на стыках, а Ксюша выписывала адреса, отмечая на карте всё, что стоит вдоль грузовых линий.

Пуховик вывернул из-за угла крайнего ангара и встал.

И сверху, с ржавой крыши, на всю промзону закричал Паскаль.

— Вон она!

Он заорал в голос, забыв про конспирацию, про то, что он нелегал без чипа, и про все инструкции, какие ему за месяц выдал комендант.

Впереди, метрах в ста, между глухим бетонным забором и колеёй, по утоптанной тропинке шла розовая свинья.

Ровным шагом. Не оборачиваясь.

Синий вечерний бант с блёстками был на ней, сидел ровно и в этой промзоне выглядел так, что у Ксюши перехватило дыхание.

Они побежали.

— Нюша! — закричала Ксюша на бегу. — Нюшенька!

Свинка не обернулась.

Она шла тем же шагом, с той же скоростью, расстояние сокращалось только потому, что бегущий человек быстрее идущей свиньи.

— Нюша! Стой! Это я! — крикнула Ксюша.

Ничего.

Саня обошёл её по дуге, забежал вперёд метров на десять и встал поперёк тропинки, расставив ноги и растопырив руки, как встают, когда ловят курицу.

Нюша дошла до него и упёрлась рылом в кроссовок.

И продолжила идти.

Копытца перебирали на месте, скребли по щебню, рыло давило Сане в ногу, и всё это продолжалось ровно с той же скоростью и с тем же усилием, как будто впереди у неё не стоял человек.

— Э, — сказал Саня. — Нюш. Нюша, ты чего?

Она смотрела вперёд, сквозь него.

Глаза были открыты и были нормальные, только за ними никого не было. Так смотрит зверь под глубокой седацией, у которого рефлексы работают, а всё остальное выключено.

Ксюша упала перед ней на колени прямо в щебень.

Она взяла свинью за морду обеими ладонями, приподняла и заговорила своим голосом с придыханиями, — Нюшенька. Маленькая. Ты чего это, а? Ну ты посмотри, это же я. Это Ксюша.

Копытца скребли.

— Ты чего убежала? Мы тебя ищем полдня, — продолжала Ксюша. — Тут же грязно, ты вся в пыли, ты посмотри на бант, он же был чистый.

Скрежет замедлился.

— Ну Нюш. Ну маленькая моя. Пойдём домой, а? — сказала Ксюша. — Тебе яблоки должны, полтора десятка, в карамели. Ты же сама торговалась.

И тут в свинье что-то отщёлкнуло.

Потом она села на задние лапы и вздохнула.

— Ксюша? — узнала Нюша.

Голос был совершенно обычный.

— А чего это мы… — она повертела головой, осмотрела бетонный забор. Осмотрела колею, Саню, стоящего над ней с растопыренными руками. — А где это мы?

Ксюша молчала.

— А почему я тут? — спросила Нюша. — Я шла? Я шла, что ли? Куда я шла?

Она не испугалась.

В этом было самое неприятное, и Ксюша поняла это сразу. Зверь, очнувшийся посреди чужой промзоны в пяти километрах от дома, должен паниковать, метаться и лезть на руки. Нюша просто удивлялась, спокойно и с любопытством.

— Что ты последнее помнишь? — спросила Ксюша.

— Я рисовала, — сказала Нюша уверенно. — Я клетки рисовала, синие, я до лампы дошла. Потом легла спать. Потом… — она задумалась. — Потом вот. Ты.

— А между этим? — спросила Ксюша.

— А что между этим? — спросила Нюша.

Ксюша посмотрела на Саню.

— А где моё яблоко? — вдруг возмутилась Нюша. — У меня было яблоко! Мне Любовь Степановна на ночь кладёт, я его на утро оставила! Кто съел моё яблоко⁈

Саня отошёл на два шага и достал телефон.

— Кирилл, нашлась, — сказал Саня. — Целая, ходит, разговаривает.

В трубке было слышно, как в клинике что-то происходит.

— Штаб принял, — вклинился голос Феликса, было слышно, что комендант держится из последних сил. — Прошу сформулировать состояние единицы для внесения в протокол. Точной формулировкой.

Саня посмотрел на свинью, которая в этот момент требовала у Ксюши компенсацию яблоками и грозила жалобой в бухгалтерию.

— Ну как сформулировать, — сказал Саня. — Нашлась. Целая. Только это… как будто это не она ходила.

Такси взяли на выезде из промзоны.

Всю обратную дорогу Нюша сидела у Сани на руках, обёрнутая его же курткой, и болтала без остановки. Бант испорчен и его надо стирать, сеанс сегодня уже точно сорвался, а она готовилась. Про яблоки в карамели, которых теперь полагается не полтора десятка, а два, с учётом морального ущерба и утраченного имущества.

Когда я спросил: почему нарушили конспирацию, Саня ответил, что водитель попался глухонемой. С этим я спорить не стал и велел оставить ему на чай побольше.