— И что это значит? — осторожно спросила Антонина Петровна.

Вот этот ответ уже мог изменить всё.

— Это значит три вещи, — ответил я старушке. — Первое, в государственную клинику вы его не несёте ни при каких обстоятельствах. Даже если будет казаться, что дело срочное.

— А если и правда срочное? — спросил она.

— Второе. Если что-то случилось, вы мне звоните в любое время суток.

Она посмотрела на меня. Кивнула.

— А третье? — спросила она.

— Третье, никому не рассказывайте, что он живёт у вас, — сказал я. — Соседям, участковому, знакомым. Если спросят, у вас ящерица из зоомагазина, обычная, порода неизвестна.

— А внукам?

— Внукам можно. Только объясните им, что про него нельзя говорить в школе.

Антонина Петровна кивнула, по ее лицу было видно, что она все поняла.

— Я так и думала, — произнесла она. — Что он какой-то не такой.

Дальше мы дошли до денег, и вот тут начался спор.

— Сколько я вам должна? — спросила она, доставая кошелёк.

— Нисколько.

— Михаил, — начала настаивать она.

— Антонина Петровна, — сказал я. — Мы его лечили по моей инициативе, я его сам доставал. Он жил у нас и ел наших сверчков, за которые я вам счёта не выставляю. Мы его сегодня искали час, потому что он ушёл из-за того, что у нас перекрыли стояк. Мне не за что брать с вас деньги.

— Так это же работа, — продолжала она.

— Это моя работа с моим зверем.

— Я так не могу, — помотала головой Антонина Петровна. — Вы мне сделали, я вам должна, а иначе я к вам больше не приду, потому что мне будет неудобно.

Спорить я не стал, потому что оно било прямо в то, ради чего я вообще всё это затевал, то есть чтобы она звонила.

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда бартер.

— Какой? — спросила она.

— В этом месяце вы возьмёте с меня за квартиру на две тысячи меньше.

Она подумала.

— А вам не мало? — спросила Антонина Петровна.

— Мне нормально.

— Тогда договорились, — сказала она с явным облегчением. — И вы Олесе скажите, что это я вам скидку сделала, а то она подумает, что я на аренде запуталась.

— Скажу, — пообещал я.

Люба вынесла приданое.

Оно состояло из пластикового лотка с крышкой, банки витаминного порошка, контейнера со сверчками на две недели и отдельного пакета, в котором лежала грелка.

— Грелка Санина, — пояснила Любовь Степановна. — Он говорит, вам нужнее, у него ещё есть.

— Спасибо, — искренне ответила Антонина Петровна.

Геккона она неслана ладони сама, в переноску он перешёл спокойно. Она укрыла её пледом, взяла сумку, попрощалась со всеми по очереди. Дверь за ней закрылась.

Ксюша постояла у окна, глядя, как отъезжает такси, и повернулась ко мне.

— Одной нелегальной проблемой в клинике меньше, — сказала она.

— И одной дыркой в стене тоже, — кивнул я. — До субботы Саня её заделает. Надеюсь.

В час дня я взял пятый участок. И Мшистого было уже не узнать. За пять дней он прибавил больше килограмма, поднимался на все четыре без раскачки, ходил по изолятору сам, когда его никто не видел, что я знал по смещению подстилки.

Ксюша принесла миску и поставила её у лежанки.

Раньше эта миска стояла нетронутой, пока мы находились в комнате. Он ждал, пока за нами закроется дверь, и только после этого начинал есть, и по эмпатическому фону в такие минуты шло глухое напряжение, когда могут застать за чем-то стыдным.

Сегодня он сразу подошёл к миске, опустил морду и спокойно стал есть при нас, не поднимая головы.

Ксюша замерла с лотком в руках.

— Он ест, — сказала она совсем шёпотом.

— Вижу, — ответил я.

— Он же никогда… при нас… — пробормотала она.

— Никогда, — согласился я. — Не двигайся и не разговаривай с ним. Пусть доест.

Ел он минуты три.

Волна в это время шла ровная, тёплая и совершенно спокойная, без единого извинения, я стоял с машинкой в руке и ждал, потому что портить это было нельзя ни при каких обстоятельствах.

Стричь мы начали, когда он доел и сам лёг.

Работа заняла двадцать минут, он снова ни разу не дёрнулся. Пятый участок открыл кожу нормального цвета, без воспаления, потому что этот бок был чище остальных, я обошёлся одной обработкой.

Проверку я делать не стал.

А когда уже собирался, то даже поймал себя на том, что уже вызываю в памяти приличное пальто и телефон, повёрнутый экраном к себе, и остановился ровно на середине.

Смысла в этом сегодня никакого не было.

Позавчера я получил ответ, вчера тот же самый, и третий раз подряд гонять через зверя то, от чего у него внутри всё сворачивается в точку и готовится умирать, ради подтверждения того, что и так ясно, я не собирался.

Есть вещи, которые не проверяют несколько раз для достоверности.

— Всё, — сказал я. — Завтра будет шестой.

— А сколько их всего выходит? — спросила Ксюша.

— Ещё три, — сказал я. — К субботе останется один, но в выходной мы сюда заходить не планируем.

В два часа Любовь Степановна принесла стеклянный контейнер.

Он был завёрнутый в два полотенца, она несла его через холл на вытянутых руках с таким видом, будто в нём лежало что-то, что может остыть от одного неосторожного слова.

— Тёплая ещё, — объявила Люба. — Я в семь утра поставила, в восемь достала и завернула. Где этот, который овощ не ест?

Паскаль лежал на грелке у стойки.

Он не пошевелился, но оба его глаза одновременно развернулись к контейнеру, что у него означает крайнюю степень интереса.

— Я здесь, — сказал он.

Люба поставила контейнер на стойку и сняла крышку.

Кубики были тёмно-оранжевые, ровные, размером с ноготь, от них пошёл пар. Пахло печёной тыквой.

— Пробуй, — указал я.

— Я пробую исключительно для протокола, — сказал Паскаль. — Чтобы иметь основания для последующей претензии.

— Пробуй для протокола, — согласился я.

Он сполз с грелки, подошёл к стойке, посмотрел на кубики одним глазом, свёл на них оба и взял верхний.

Съел он его быстро.

Потом остановился, и по нему было видно, что происходит внутренняя борьба между вкусовыми ощущениями и заранее заготовленной позицией.

Второй кубик он взял молча. Третий взял, уже не притворяясь.

— Требую внести в протокол пересмотр оценки, — сказал Паскаль, облизываясь.

— Записано, — сказал Денисов от стойки.

— А это каждый вторник будет? — спросил Паскаль.

— Это будет после каждого ночного подъёма, — сказал я. — Как договаривались.

— То есть ради этого надо, чтобы что-то случилось, — задумчиво сказал Паскаль.

— Не надо, — сказал я. — Даже не думай.

Из коридора послышался быстрый стук копытец.

Нюша вошла в холл на скорости, каким-то образом узнав про тыкву на другом конце здания, остановилась у стойки и уставилась на контейнер.

— Так, — сказала она. — А это что?

— Это компенсация, — сказал Паскаль.

— Компенсация назначена профсоюзу, — немедленно заявила Нюша. — Я член профсоюза. Значит, тыква положена всем. Мне тоже.

— Компенсация назначена лично мне, — сказал Паскаль. — В пункте втором прямо написано, единице «Хамелеон».

— Так это же было про эклер! — сказала Нюша.

— Эклер заменён тыквой в том же пункте, — сказал Паскаль. — Пункт персональный.

— Феликс! Он жадничает!

С антресоли раздалось шевеление.

— Профсоюз рассматривает обращение, — отозвался Феликс.

— Тут и рассматривать нечего, — сказала Нюша. — Мы одна организация. Если организации дали тыкву, ее делят.

— Организации не давали тыкву, — напомнил Паскаль. — Тыкву дали мне.

Спор пошёл по второму кругу, через какое-то время я понял, что если не вмешаюсь, они дойдут до вопроса о том, кто из них больше сделал для учреждения, а это тема, после которой в холле неделю будет неуютно.

— Стоп, — отрезал я.