— Служу, — повторила Нюша шёпотом.

Паскаль фыркнул, повозился на грелке, устраиваясь поудобнее, и уже из полудрёмы добавил тихо, так, чтобы можно было потом сказать, что ему послышалось:

— Служу.

Пуховик у двери приоткрыл один глаз, оглядел всех троих и закрыл обратно.

Феликс дождался, пока сопение свиньи станет ровным, и поднялся на полку.

После отъезда Олеси я лёг в смотровой на кушетку и поставил будильник на час ночи. Спал я урывками, вздрагивая от каждого звука со двора, но два часа всё-таки взял. На вторые сутки без сна, этого мало, но моему молодому организму оказалось достаточно, чтобы перезагрузиться. Возьму свое на выходных.

Блокнот я положил на стойку в начале второго, часы поставил рядом и заварил чай. Оставил один дежурный свет над стойкой.

Саня спал на диване, накрывшись пледом с головой, Феликс сидел на спинке стула посреди прохода вторую ночь подряд. Дверь стационара была заперта, а ключ лежал у Ксюши в кармане халата, который она с себя так и не сняла.

Первую отметку я поставил ровно в два.

«02:00. Тишина. Дыхание в стационаре ровное. Хамелеон в холле, спит. Комендант на посту».

Вторую в половине третьего.

«02:30. Без изменений».

Считал я вот что.

Первый эпизод начался около шести утра в среду, второй в два семнадцать ночи на пятницу. Между ними примерно сорок четыре часа, это число не давало мне ничего, потому что двух точек мало для любого интервала. Разложить их можно было и на двое суток без малого, и на четыре промежутка по одиннадцать часов.

Ближайшие расчётные сроки выходили на половину четвёртого и на четверть шестого.

«03:30. Тишина».

Ничего не произошло.

Я прошёл до двери стационара и постоял, слушая. За дверью сопела свинья и глубоко дышала собака. Паскаль лежал на грелке в той же позе, в какой лёг.

Феликс посмотрел на меня и ничего не сказал.

«04:00. Тишина. Обход выполнен, изменений нет».

Ещё через полчаса я допил остывший чай и стал думать про то, что означает пустая ночь.

Сначала показалось, что это хорошая новость. Потом я довёл мысль до конца, и хорошая новость кончилась.

Работай зов сам по себе, у него была бы периодичность, и сегодня он бы сработал, а мы бы сидели с секундомером и мерили. Механизм удобен тем, что его можно вычислить.

Тишина говорила о другом. Вчера кнопку нажали, а сегодня решили не нажимать. Между двумя эпизодами кто-то посмотрел на результат, сделал вывод и выбрал паузу, и предсказать это чужое решение я никак не мог.

«04:40. Тишина. Вывод: процессом управляют вручную. Расчёт интервалов бессмыслен».

Я поставил точку, закрыл блокнот и потянулся, потому что до утреннего разбора билетов оставалось четыре часа, а спать мне следовало хотя бы два.

И в эту секунду пришла волна. Она исходила из бывшей студии, через закрытую дверь с валиком одеяла под ней, и была такой плотной, что я взялся за край стойки.

Извинений в ней не было.

За сутки я привык, что от этого зверя идёт одно и то же тихое виноватое бормотание, и держал себя прикрытым, чтобы оно не мешало работать. Сейчас через ту же дверь шло другое, и адресовано это было не мне.

Зверь, который целые сутки просил прощения за собственное существование, предупреждал.

Про предупреждение я решил в первое мгновение, оно оказалась нервным.

Волна шла секунд двадцать, слов в ней не было. Была темнота, в которой ничего не разобрать, спешка, от которой сводило рёбра, и позади что-то громко и по-человечески кричало. Всё остальное упиралось в одно, уходить, пока держат лапы.

Я стоял, держась за край стойки, и разбирал это на составные части.

Опасности в клинике не было. Дверь заперта, Феликс на спинке стула не шевелился, Пуховик в стационаре не издал ни звука, а он поднимает всех раньше меня. Значит, происходило это внутри зверя.

Я взял ключ и открыл изолятор, стараясь не греметь.

Мшистый лежал между грелками там же, где я его оставил вечером. Бок ходил слишком часто для спящего, передние лапы дёргались короткими рывками, как у собаки, которой снится бег. Выстриженный участок белел в темноте.

Он спал.

Волна шла из сна и была сильнее всего, что он передавал мне днём, потому что наяву он себя держал.

Я присел у лежанки и негромко назвал его по имени.

Зверь дёрнулся всем телом, поднял голову, открыл глаза, и ужас оборвался. На его месте пошло привычное виноватое бормотание. Он извинялся за то, что разбудил, и за то, что от него столько шума.

— Спи, — сказал я. — Всё в порядке.

Он опустил морду на лапы и закрыл глаза, я посидел рядом ещё какое-то время, пока дыхание не выровнялось.

Я запер дверь и вернулся к блокноту.

Строку, на которой закончил, я перечёркивать не стал. Ниже я написал отдельно, крупно, чтобы утром увидеть сразу.

«Он убегал».

Потом посмотрел на эту строку и дописал вторую.

«Остальные шли вперёд ровным шагом. Этот бежал в панике. Не сходится».

Нюша шла шесть часов, не сбиваясь и не оглядываясь, и когда Саня встал у неё на дороге, она продолжала перебирать копытцами, упираясь ему в кроссовок. Паскаль шёл так же. Зверь в изоляторе видел во сне бегство.

Я подчеркнул это дважды, потому что расхождение в наблюдениях стоит дороже совпадения.

До рассвета я поставил ещё несколько отметок, и все они были пустые.

Окно из чёрного сделалось серым, а после белым. Из стационара донеслось сопение, за ним стук копытец и голос Нюши, потребовавшей объяснить, до каких пор её будут держать взаперти.

Я закрыл блокнот.

Двое суток почти на пяти часах сна тело держит легко. Голова у меня при этом была тяжелая, и она знала, что легко будет ровно до того момента, когда станет поздно.

Смена собралась к половине девятого, Любовь Степановна первым делом поставила передо мной кофе и посмотрела так, что кружку я взял без разговоров.

— Михаил Алексеич, — сказала она. — Вы на себя в зеркало-то глядели?

— Не успел, — честно ответил я.

— И не глядите, — сказала она. — Расстроитесь.

Я допил и подождал, пока все соберутся в холле.

Все подошли. Денисов с папкой, Смолина в халате, Ксюша с блокнотом, Саня с ящиком инструментов, который он собрал ещё вечером. Феликс сидел на антресоли, Нюша встала у стойки.

— Короткое объявление, — сказал я. — Ночь я сегодня отсидел в клинике, делать это дальше не буду.

Ксюша подняла голову.

— Геройство тут ни при чём, — сказал я. — Наблюдатель на третьи сутки без сна пропускает ровно то, ради чего сидит, а потом полдня доказывает себе, что ничего не было. Мне такой наблюдатель не нужен, вам такой главный врач тоже.

— Что предлагаете? — спросил Денисов.

— График, — сказал я. — По одному человеку на ночь. Дежурный не спит, сидит в холле при дежурном свете и ставит отметку в журнал каждые полчаса, даже если ничего не происходит. Пустая отметка, это тоже наблюдение.

— А если происходит? — спросила Ксюша.

— Тогда будишь меня первым, — сказал я. — Смолину с Денисовым не трогаешь и сама не разбираешься.

— Я беру первую, — сказал Саня.

Он сказал это, не дав мне закончить фразу, и по нему было видно, что решил он ещё до объявления.

— Вторую я, — подняла руку Ксюша.

— Бери, — сказал я. — Дальше по кругу, и я там наравне со всеми.

Денисов открыл папку и достал чистый лист.

— Тогда вопрос по табелю, — начал он. — У нас в положении об оплате прописан полуторный коэффициент за ночные часы, и с первой же ночи я обязан его начислять, иначе при проверке это будет неоформленная переработка.

— Начисляй, — кивнул я.

— Тогда мне нужен приказ, — сказал Денисов. — Один лист, с датой и с вашей подписью. Сделаю к обеду.

— Люба, а вы? — спросила Ксюша.

Любовь Степановна вытерла руки о фартук.

— Та шо я, — сказала она. — Мне ночью сидеть, только давление портить, я в мои годы и днём-то не всегда. Но кормить дежурного я буду. С вечера термос с горячим и бутерброды, это за мной, и никто тут больше на кухню не лезет.