— Он мой фамильяр.

— Это отягчающее обстоятельство.

— В каком месте отягчающее? — спросил я.

— Эксплуатация родственников, — сказал комендант. — При наличии родственной связи между работодателем и работником отсутствие оплаты выглядит хуже, а не лучше. Кирилл Андреевич, подтверждаете?

Денисов, сидевший за стойкой, поднял голову.

— Формально родственная связь тут ни при чём, — сказал он. — Но по существу…

— Кирилл, — сказал я.

— Молчу, — сдался Денисов.

— Требование будет заявлено в письменном виде, — сообщил Феликс. — Завтра.

Он снялся со спинки стула и поднялся на антресоль.

Пуховик, всё это время лежавший в стационаре на пледе, поднял голову, посмотрел в сторону холла, ничего не понял и лёг обратно.

В кабинете Дронова стоял остывший чай.

Веня сидел на краю стула, положив на колени блокнот. Он бывал в этом кабинете редко и каждый раз волновался.

— Значит, суббота, — сказал Дронов.

— С-суббота, — подтвердил Веня. — К двенадцати. Я в-возьму черновики, обзор и таблицу по стволам. Михаил Алексеевич сказал, что я м-могу посидеть на приёме.

— Зачем вам приём?

— Мне нужен м-материал по обычным сетям, — сказал Веня и заговорил быстрее, как всегда, когда речь шла о деле. — У меня в обзоре дыра. Все тридцать один случай это тяжёлые многоствольные, а нормы по одноствольным я беру из учебника, а учебник старый. Я хочу посмотреть живые эфирограммы обычных петов, штук двадцать, чтобы было с чем сравнивать.

Дронов слушал, не перебивая.

Он стоял у окна, спиной, по нему нельзя было ничего понять. Это его свойство за тридцать лет усвоили все его аспиранты.

— Условия, — сказал Дронов.

— Я п-помню.

— Повторите.

Веня опустил глаза в блокнот, хотя знал наизусть.

— В тексте статьи не должно быть фамилий, — сказал он. — Ни вашей, ни М-михаила Алексеевича. Клиника не называется. Случай описывается как наблюдение у самки семи лет без указания места и лечащего врача. Методика излагается от третьего лица, без указания авторства.

— И? — спросил Дронов.

— И я не обсуждаю эту работу ни с кем до публикации, — сказал Веня. — Нигде.

— Правильно, — сказал Дронов.

Веня закрыл блокнот и посидел молча.

Потом всё-таки спросил.

— Владимир Константинович, — сказал он. — А почему?

— Что почему? — переспросил он

— Почему нельзя фамилию, — сказал Веня. — Я п-понимаю, почему нельзя вашу, вы объяснили в п-прошлый раз. Но почему нельзя его? Владимир Константинович, эта гидра была бы мертва. Я её видел. Он спас. Один человек, руками, за несколько часов. И его фамилии нигде не будет?

Дронов молчал.

— Меня же спросят, — сказал Веня. — Меня первый же рецензент спросит, откуда наблюдение. Я скажу, что не могу указать, это ослабит статью, п-понимаете? Слабая ссылка это слабая статья.

— Статья будет сильной.

— Она будет анонимной!

— Вениамин Сергеевич, — осадил Дронов.

Веня замолчал.

Дронов повернулся от окна и долго смотрел на него.

— Его фамилия прозвучит, — сказал Дронов. — В другом месте и в другой день.

— В каком? — спросил Веня.

— В том, где она будет весить, — сказал Дронов. — Ваш препринт прочитают триста человек, из них двести по диагонали. Есть залы, где одно произнесённое имя стоит трёх публикаций, и я не собираюсь тратить это имя на сноску в обзоре.

Веня открыл рот.

— Идите, — сказал Дронов. — И везите ему полную таблицу по стволам. Ту, которую вы для меня делали в августе.

— Она же закрытая, — сказал Веня.

— Она моя, — сказал Дронов. — Я разрешаю.

Веня вышел из кабинета, и уже в коридоре открыл блокнот и начал писать на ходу.

Он писал список вопросов, которые задаст в субботу.

К лестнице список дошёл до одиннадцатого пункта, на ступенях появился двенадцатый, на площадке между этажами Веня остановился, потому что страница кончилась, а вопросы нет.

Он перевернул её и стал писать на обороте.

Смолина приехала в двенадцатом часу.

Я стоял в холле с курткой в руках и понимал, что впервые за много дней еду домой в нормальное время и что мне от этого почему-то неловко.

— Подводим итог, — сказал я. — Быстро, для всех, кто ещё не ушёл.

Ксюша задержалась у стойки. Денисов застёгивал портфель.

— Зов стоит, — сказал я. — Две пустые ночи подряд, шестого события нет, работать не с чем. Дежурства продолжаются, ночь Екатерины Андреевны, завтра моя.

— Бумаги? — спросила Ксюша.

— Бумаги стоят, — сказал я. — Ответ по первому запросу у Леночки, ждём проведения. По второму Кирилл пишет, срок шесть дней.

— Шесть, — подтвердил Денисов.

— По субботе есть план, — сказал я. — Пуховик в холле, я встречаю Веню на пороге и сам говорю про фон. Первые часы это закрывает. Вторую половину дня закрывать нечем, и это дыра, о которой все думают до пятницы.

— А завтра? — спросила Ксюша.

— А завтра отдаём геккона, — сказал я. — Антонина Петровна приедет. Люба готовит журнал.

Я надел куртку.

— Всё, — сказал я. — Я спать. Первый раз за неделю в своей кровати и не в четыре утра.

Смолина уже сидела за стойкой.

Журнал она открыла на новой странице и вывела первую строку своим ровным почерком.

«00:00. Тихо. Заступила».

Я вышел в тамбур, и в этот момент за спиной, в холле, послышалось короткое движение воздуха.

Феликс слетел с антресоли.

Он сел на спинку стула, стоявшего напротив стойки, развернулся к Смолиной и застыл.

— Комендант принимает дежурство совместно, — сказал он. — Для усиления.

— Принимай, — сказала Смолина, не поднимая головы.

Она продолжала писать.

Я уже взялся за ручку уличной двери, когда Феликс подал голос, и тон у него был тот самый, каким он зачитывал протоколы.

— Екатерина Андреевна, — сказал комендант. — У меня есть к вам один вопрос по существу.

Ручка была у меня в руке.

— Какой? — спросила Смолина.

— Он касается факта вашего прибытия в расположение сегодня в четыре часа двадцать минут утра, — сказал Феликс.

Я остановился. Стоял в темноте, около двери, но было слышно каждое слово.

Комендант вёл наблюдение за расположением, это была его служба, он никого об этом не спрашивал. Смолина взрослый человек и фам-тех, объясняться перед совой ей не требуется. Что бы там между ними ни происходило, касалось это двоих, и моего участия не предполагало.

Я потянул уличную дверь.

В спину, через щель, донёсся голос Смолиной, спокойный и без единого лишнего звука.

— Я слушаю тебя, комендант, — сказала она.

Дверь за мной закрылась.

В половине первого в холле было тихо.

Смолина сидела за стойкой и писала.

Перед ней лежал журнал, рядом стояли часы, и в свете единственной лампы её почерк ложился ровными строчками, без единой помарки. Вторую отметку она поставила минуту назад.

«00:30. Тихо. Обход выполнен. Изменений нет».

Феликс слетел с антресоли беззвучно.

Он сел на спинку стула, стоявшего напротив стойки, сложил крылья и развернулся к ней всем корпусом, и Смолина дописала строчку до конца, а уже потом подняла голову.

— Слушаю, — сказала она.

— Екатерина Андреевна, — сказал комендант. — Продолжаю вопрос, поставленный при заступлении. Он касается факта вашего прибытия в расположение сегодня в четыре часа двадцать минут утра.

— Продолжай.

— Излагаю установленное, — сказал Феликс. — Вы находились в расположении с четырёх двадцати до шести часов десяти минут. В графике дежурств на эту ночь вы не значились. Приказом к работе в указанное время не привлекались. Работу выполняли, а именно заполнение одиннадцати карт, из которых одну переписывали дважды.

— Всё верно.

— Оплата за эти часы вам не начислена, — сказал комендант. — И не будет, потому что документа, на основании которого её можно начислить, не существует.