— Это пост? — уточнила Нюша.

— Пост.

Она развернулась и пошла в холл строевым шагом, насколько это вообще возможно для мини-пига, и по дороге громко сообщила Феликсу, что назначена на пост в холле лично Михаилом Алексеевичем.

— Принято к сведению, — донеслось с антресоли.

Начали мы со стерилизационной, потому что она ближе всего к подсобке.

Новый автоклав стоял на своей тумбе, отработавший утренний цикл и ещё тёплый. Корпус у него двойной, между стенками идёт слой изоляции, и в этот слой снизу ведут два технологических выреза под кабель.

— Отходи, — сказал я Сане.

— Я только посмотреть.

— Сначала обесточим.

Я щёлкнул автоматом на щитке, вытащил вилку из розетки и только после этого вернулся к аппарату.

— Запоминай, — сказал я. — Всегда так. Аппарат, у которого есть нагревательный элемент, перед вскрытием корпуса отключается двумя способами: вилкой и автоматом. Не потому, что я перестраховщик, а потому, что вилку может воткнуть обратно человек, который не знает, что ты внутри.

— У нас тут никто не воткнёт, — сказал Саня.

— У нас тут Нюша ходит и любит носом всё поправлять, — сказал я.

Саня подумал и согласился.

Панель я снял двумя винтами, посветил внутрь и провёл рукой по нижнему краю изоляции.

Тепло там держалось приличное, градусов тридцать, и место было бы для геккона идеальным, если бы не одно обстоятельство: изоляция стояла сплошным слоем, и щели между ней и корпусом хватало разве что на муху.

— Пусто, — сказал я.

— Может, он глубже?

— Глубже некуда, там войлок, — сказал я. — И войлок целый, а он бы его помял.

Панель я поставил обратно, включил автомат и воткнул вилку.

Ординаторская заняла ещё меньше времени.

Холодильник стоял в углу, задняя стенка у него открытая, с решёткой конденсатора, и вот там теплее всего в клинике после автоклава, потому что компрессор работает почти постоянно.

Щуп термометра я завёл между рёбрами решётки.

— Тридцать один, — сказал я.

— Хорошее место, — сказал Саня.

— Отличное, — согласился я и посветил фонариком.

Между решёткой и стеной лежал ровный нетронутый слой пыли, по которому было видно, что там за полгода не прошла даже мышь.

— Люба нас убьёт за такой слой, — подметил Саня.

— Люба сюда не дотягивается, — сказал я. — Это моя зона ответственности, и я её проиграл. Скажешь ей после субботы.

До котельного узла мы дошли в десять минут одиннадцатого.

Узел стоял в тупике старого крыла, за фанерной дверцей, которую я открывал раза три за всё время. Внутри шли трубы, стоял насос и висел старый расширительный бак, и жара там была такая, что я сразу снял халат.

Термометр показал тридцать четыре.

— Ну вот же, — сказал Саня. — Теплее, чем у холодильника.

Я присел и потрогал трубу ладонью.

Провёл рукой по кирпичу за трубой и по полу.

— Нет, — сказал я. — Здесь его нет и не было.

— Почему? Тут тридцать четыре!

— Тут тридцать четыре и абсолютно сухо, — сказал я. — Потрогай пол. Пыль как порох.

Саня потрогал.

— Гекконам нужна влажность, — сказал я. — Без неё у них идёт неправильная линька. Старая кожа не отходит целиком, а рвётся клочьями, и на пальцах остаются кольца, которые пережимают сосуды. Через два месяца зверь без пальцев. Он этого не знает и знать не может, но он это чувствует и в сухое тепло не пойдёт.

— То есть он выбирает не самое горячее.

— Он выбирает тёплое и влажное, — сказал я. — В теплообменнике автоклава была вода в трубах и был конденсат. Здесь ничего нет.

Мы вышли из котельной и постояли в коридоре.

Дверь кладовки была в трёх шагах.

— Значит, четвёртый пункт, — сказал Саня.

— Значит, четвёртый, — сказал я.

Под куполом тридцать восемь градусов и постоянное увлажнение, потому что Вэллору так положено по его собственной физиологии, и мы это поддерживаем с самого начала. Такого места нет больше нигде в этом здании, а если рассуждать честно, то и в этой части города.

— А как он туда попал? — спросил Саня.

Вот это и был единственный вопрос, который меня по-настоящему интересовал.

— Никак, — сказал я. — Если стена сплошная, никак. Алишер клал.

— Было дело.

— Значит, где-то она не сплошная, — сказал я.

Саня оглянулся на дверь кладовки и посмотрел на меня.

— Так это плохо, — сказал он.

— Это очень плохо, — сказал я. — И это гораздо важнее геккона.

Я объяснил по дороге, коротко, потому что времени было мало.

Щель в кладке шириной хотя бы с палец пропускает всё сразу. Воздух, а значит, в кладовке появляется сквозняк, который сушит купол. Звук, а значит, фальшстена, которую мы делали акустической, свою работу выполняет наполовину. И эфирный фон, потому что фон гасится сплошностью экрана, и одна щель обесценивает всю стену целиком.

— В субботу тут будет человек, который читает эфир как рентген, — сказал я. — Если у нас в стене дырка, он не почувствует источник, он его увидит.

Саня остановился.

— Так, а что делаем?

— Открываем, — сказал я. — Прямо сейчас.

— Прямо сейчас? У нас же геккон, и Антонина Петровна через полчаса.

— Геккон за этой стеной, — сказал я. — Я в этом почти уверен, и, значит, заглядывая к Вэллору, мы решаем обе задачи разом. Ксюша!

Ксюша выглянула из холла.

— Повесь на дверь табличку, — сказал я. — «Технический перерыв, пятнадцать минут». И запиши время, когда повесила.

— А если кто придёт?

— Пусть подождут в холле, Нюша их развлечёт, — сказал я. — Только на приёмный лист смотри, у нас до одиннадцати никого нет.

Стену Саня открыл.

Изнутри пошёл тёплый влажный воздух, и вместе с ним запах, который стоит везде, где долго спит крупный зверь.

— Ого, — сказал Саня.

— Тихо, — сказал я. — Он спит.

За фальшстеной было полутемно.

Свет шёл от самого купола, мягкий, ровный, чуть желтее дневного, и в этом свете кладовка была похожа на что-то среднее между теплицей и лежбищем.

Вэллор занимал угол почти целиком.

За последний месяц он снова вырос. Сейчас он был размером с крупную собаку, сложенный кольцом, с уложенным поверх лап хвостом, и чешуйчатые пластины на его боку поднимались и опускались медленно и глубоко.

Я вошёл внутрь и встал у самого входа

Саня остался снаружи, потому что двоим там уже было тесно.

Геккона я увидел сразу.

Он лежал на боку дракона, в ложбинке между двумя пластинами, вытянувшись во всю длину, и был он там настолько на своём месте, что первые секунды я просто стоял и смотрел.

Пепельная шкурка на тёмной чешуе почти сливалась. Хвост он свесил вниз, в промежуток между пластинами. Лапы разложил по сторонам, как раскладывают руки в горячей ванне.

Вэллор открыл один глаз.

«Могли бы и постучаться», — сказал он.

Голос его я слышу внутри головы, и за эти месяцы привык, но до конца так и не свыкся.

— Доброе утро, — сказал я вслух.

«Я слышал, как вы там скребётесь, — сказал Вэллор. — Сначала у котельной, после в коридоре. Александр ходил за отвёрткой, у него шаги тяжёлые».

— Извини, — сказал я. — Дело срочное.

«Какое?»

Я показал пальцем.

Дракон повернул голову к собственному боку, и на морде у него встало такое искреннее удивление, какое на драконьей морде вообще возможно.

«Это что?» — спросил Вэллор.

— Это геккон, — сказал я. — Пепельный. Живёт у нас.

«Он там давно?»

— Со вчерашней ночи, я думаю.

Вэллор помолчал.

«Я думал, у меня новая пластина растёт, — сказал он наконец. — С этой стороны чесалось со вчерашнего вечера. Я решил, что просто время подошло».

— Он у тебя чесался?

«Он у меня шевелился, — сказал Вэллор с достоинством. — Я не придал значения. У меня много где шевелится, я расту».

Саня за стеной фыркнул и тут же затих.

Дракон повернул голову к проёму.