Тем временем, в замке повернулся ключ.

Вернулись мы в пятом часу.

Феликс сидел на спинке стула ровно, как будто просидел так всю ночь, не сдвинувшись.

— Товарищ Покровский, — начал он. — Докладываю. Расположение сдал в целости. Личный состав в стационаре в полном составе, четыре единицы, происшествий нет. Единица Свинка предпринимала попытку покинуть помещение в три часа тридцать минут, попытка пресечена методом разъяснения. Спит с трёх часов пятидесяти двух.

— Методом разъяснения, — повторил я.

— Так точно, — сказал он.

— Принято, комендант, — сказал я. — Работа хорошая.

Он ничего не ответил, только выпрямился ещё сильнее.

Дальше началась работа Зверя с улицы нельзя было класть никуда из того, что у меня есть. Не к Киселю, у которого идёт курс. Не к Дизелю со свежими швами и не к Кувалде на антибиотике.

Неизвестный зверь с улицы, месяцами живший неизвестно где, идёт в карантин, и это не обсуждается.

Карантина у меня не было.

— Нюша, — позвал я. — Студия закрывается. Разворачиваем изолятор.

Из-за двери стационара немедленно раздалось:

— Моя студия⁈ — крикнула Нюша.

Не знаю как давно она проснулась, наверняка услышала звуки нашего прихода.

— Твоя студия, — сказал я в дверь. — Мольберт и краски переносим в стационар, к тебе в угол. Студия становится изолятором на две недели.

— А где я буду рисовать⁈ — спросила она.

— В стационаре, — сказал я. — У тебя там места больше.

— Компенсация нужна, — потребовала Нюша. — Яблоко в день сверх пайка, две недели и статус.

— Какой ещё статус? — нахмурился я.

— Ну какой-нибудь, — сказала она. — У вас же есть какие-нибудь. Напишите мне что-нибудь на бумажке и повесьте.

— Уступила помещение под нужды учреждения, — предложил с антресоли Феликс. — С занесением в журнал.

— Вот! — обрадовалась Нюша. — Вот это. С занесением.

Студию мы развернули за двадцать минут.

Мольберт и банки уехали в стационар, стол вынесли, пол вымыли. Поставили лежанку, обогреватель и переносную лампу. Щель под дверью заткнули свёрнутым валиком одеяла, потому что карантин без порога под дверью не карантин. Ксюша принесла две грелки, потому что одной ей показалось мало.

Зверя развернули из моей куртки на столе в смотровой.

Вблизи он выглядел хуже, чем на пустыре.

Мох на спине оказался настоящим покровом, он рос из кожи, сваливался в жгуты и местами был выдран с корнем. Под жгутами кожа была воспалена, мокла и пахла. Рёбра просматривались все, до одного. Задние лапы стёрты так же, как передние у Паскаля.

Он не сопротивлялся ничему, пока я не тронул спину.

Тогда он дёрнулся всем телом, ушёл вбок и тут же прижался к столу, и по волне, которая от него пошла, я понял, что он извиняется за то, что дёрнулся.

— Тише, — сказал я. — Спину пока не трогаем.

Сканер-браслет я взял по привычке.

Я ничего не ждал, потому что зверь с улицы в таком состоянии чипа не имеет по определению. Я провёл рамкой вдоль холки, больше для протокола.

Сканер пискнул.

Мы с Ксюшей одновременно посмотрели на экран. На экран вышел номер чипа.

Вид. Год постановки на учёт. Регистрационная запись действующая, взносы уплачены по прошлый год. Владелец, фамилия, имя, отчество, номер телефона.

— У него хозяин есть, — удивилась Ксюша.

— Есть, — сказал я.

— Так надо звонить! — она уже тянулась к телефону. — Михаил Алексеевич, у человека пет пропал, он же там с ума сходит, он ищет!

Я посмотрел на часы.

Четыре сорок утра. Звонить в такое время незнакомому человеку можно только в критическое случае, и это как раз он.

— Звони, — кивнул я.

Ксюша набрала и включила громкую.

Гудки пошли длинные.

Мы стояли вокруг стола втроём и слушали, как они идут, первый, второй, пятый, восьмой. Зверь на столе лежал и дышал часто, а Ксюша всё это время держала ладонь у него на боку, там, где не было мха.

Гудки кончились сами.

— Может, спит, — сказала Ксюша. — Ночь же.

Она набрала второй раз.

На этот раз гудки шли ещё дольше, и опять никто не снял трубку.

— Ладно, — вздохнул я. — Днём попробуем ещё. Кирилл приедет, сделаем официальный запрос.

Зверя мы устроили в бывшей студии, на лежанке, с двумя грелками и лампой. Он лёг ровно туда, куда положили, и не двинулся.

— А как его звать-то? — спросил Саня. — В базе имя есть?

— Только номер, — сказала Ксюша. — Кличка не внесена.

— Ну не «единица Мшистый» же его называть, — буркнул Саня.

— А почему нет, — сказала Ксюша, посмотрев на спину зверя. — Мшистый и есть.

Так у него появилось рабочее имя.

Часы показывали пятый час.

До выхода в госпиталь оставалось меньше пяти часов, из которых спать имело смысл максимум три, а после такого сна я работаю хуже, чем после нуля.

Я пошёл в ординаторскую и открыл холодную воду.

В закрытое крыло я вошёл в десять ноль две.

В зеркале лифта на меня посмотрел человек с красными глазами и серым лицом, который выглядел ровно на те сутки, что провёл на ногах.

Гидра стояла посреди бокса на всех лапах, без опоры на стену. Оба доступа были сухие. Кормушка у дальней стены пустая.

— С шести утра, — сказал за спиной Дронов. — Съела всё, что положили. Позавчера мы вливали ей через зонд.

— Значит, условие выполнено, — понял я.

— Значит, выполнено, — согласился он.

Я взял кусок мяса из лотка и подошёл к барьеру.

Средняя голова опустилась мне навстречу, и вот здесь случилось то, чего я не ждал и к чему оказался совершенно не готов.

Препараты ей сняли вчера вечером.

Под той химией, на которой она лежала с ночи операции, эфирный фон гасится начисто, и эмпатический канал у зверя глухой, как заткнутое ухо. Все эти дни я подходил к боксу и не слышал ничего, поэтому и не пытался: с таким же успехом можно слушать спящего под наркозом.

А сегодня химии в ней не осталось, я был на ногах вторые сутки и держать себя закрытым не стал.

И я её услышал. Сразу три потока, идущих от одного Ядра.

Средняя пришла первой. Спокойная, взрослая, в ней стояло простое узнавание, ты тот, кто помог. Тот, кто работал с ней изнутри и вышел.

Правая шла следом, ощетинившись. Недоверие, готовность, оценка расстояния до барьера, и никакой прямой злобы, потому что злобу она держала на другого.

А потом пришла левая. Она спала две трети суток и просыпалась только на еду, и то, что от неё шло, было сонным и тяжёлым, как у щенка, которого разбудили посреди дня. В ней не было арены, песка и двадцати восьми боёв.

Она вообще ничего про это не знала, потому что спала и там.

Я стоял у решётки с куском мяса на ладони и держал это в себе, все три потока сразу, потому что отпустить их означало показать, что со мной происходит.

Одно животное. Одно Ядро. Одна кровь.

Одна голова помнит всё и работает. Вторая копит и держит то, за что ей платят. Третья спит и не знает, чем зарабатывает на жизнь её собственное тело.

Мясо она взяла аккуратно, как и в прошлый раз.

Дронов стоял за стеклом и всё видел. Он не сказал ни слова.

Осмотр я провёл за час.

Оба доступа заживали чисто. Потоки по трём стволам шли ровно, без асимметрии. Петля держалась. Температура нормальная, аппетит тоже, дефекация в норме. Я снял швы с верхнего доступа и оставил нижние ещё на трое суток.

— Заключение, — сказал Дронов, когда я вышел в предбокс.

— Динамика хорошая, — ответил я. — Верхние швы сняты, нижние через три дня. Нагрузку десять суток не давать, дальше можно шагом. На арену раньше двух месяцев её выпускать нельзя, это я пишу вам письменно, чтобы вы отдали это гильдии.

— Напишите, — кивнул он. — Отдам.

Он открыл папку, которую держал под мышкой, и достал бланк.

Я узнал его сразу. Стандартная форма рекомендации для аттестационной комиссии, с полем для номера сертификата поручителя.