— Четыре раза? — удивлённо спросил он.

— В Синдикате её ставят всем, — сказала Смолина. — Она означает, что в пакете нет справки о материально-технической базе. Форма четыре-бэ. При подаче её не требуют, требуют после, потому что так устроен порядок.

— Покажите, где это написано, — сказал Денисов. — Я читал приказ трижды.

Смолина взяла у него из папки распечатку, перевернула две страницы и положила перед ним, ведя пальцем по строке.

— Приложение четыре, — сказала она. — В самом приказе его нет, оно в перечне приложений. Его не читают, потому что перечень идёт после подписей.

Денисов посмотрел в строку, снял очки во второй раз и положил их на колено.

— Я читал текст, — сказал он. — Я не читал то, что после подписей.

— Никто не читает, — сказала Смолина.

Она вышла и вернулась с двумя чашками, поставила одну перед ним и села напротив, повернув к столу стул для клиентов.

— Справка делается за час, — сказала она. — Акт ввода крыла и накладные на оборудование у тебя есть. Отвезёшь завтра, штамп снимут в тот же день.

Денисов взял чашку двумя руками.

— Я думал, что всё предусмотрел, — сказал он.

— Все так думают, — сказала Смолина. — Я на своём экзамене на категорию завалила первый билет. Полностью. Стояла и молчала.

Он поднял голову.

— Вы? — спросил он.

— Я, — сказала Смолина. — Мне было двадцать шесть, я знала предмет лучше двоих из комиссии и не могла произнести ни слова, потому что у меня тряслись руки и я думала только о том, что они это видят. Вытянул меня третий вопрос, практический.

— И что дальше? — спросил он.

— Мне поставили категорию и посоветовали подтянуть теорию, — сказала она. — Теорию я знала. Я не знала, как стоять перед людьми.

Она отпила чай.

— Ты выдержал комиссию Комаровой три часа и ни разу не сбился, а от красного штампа сел в пальто и уставился в стену. Это несоразмерно.

Денисов молчал, глядя в чашку.

— Спасибо, — сказал он.

— Пей, пока горячий, — сказала она.

Дальше разговор свернул на билеты для Покровского и на то, кто из них будет гонять его по эфирной хирургии. Денисов начал улыбаться, а очки на колене так и остались лежать.

Ксюша сидела в холле. К этому часу она обзвонила девятнадцать номеров. Районный приют ответил, что заявок много всегда, передержка на Ржевке дала три обращения за неделю, и все три оказались с открытыми калитками.

На двадцатом номере она бросила телефон и полезла в сеть.

Своего зверя она в списке не искала, потому что своего уже нашли. Искала она чужих, по той же ночи, и открыла группу ровно за этим.

Группа районных объявлений открылась на середине ленты, Ксюша листала, читая даты и первые строки. На четвёртом экране она остановилась.

Объявление было не про чужого. Выложили его сегодня утром, фотография приземистого мохнатого зверя, снятая в квартире, на светлом ковре. Ниже две строки, пропал в ночь на пятницу, ушёл со двора сам, на кличку не отзывался, просьба сообщить за вознаграждение.

Ксюша перечитала эти строки дважды, открыла карточку, которую завёл Денисов, и сверила номер телефона со строкой из реестра.

Номер совпал.

Она набрала его в третий раз за сутки, и на этот раз трубку взяли на втором гудке.

Разговор занял несколько минут.

Ксюша вошла в ординаторскую, где Смолина и Денисов сидели над билетами, и остановилась в дверях с телефоном в опущенной руке.

— Хозяин Мшистого, — сказала она. — Он приедет через час.

Такси высадило меня у крыльца, и я увидел, что у клиники уже стояла чистая недешёвая машина, брошенная поперёк проезда тем, кто торопился.

В холле у стойки стоял мужчина лет сорока в приличном пальто. Стрижка у него была аккуратная, телефон он держал экраном к себе и не убирал. Ксюша заполняла карточку. Смолина стояла в дверях смотровой, скрестив руки, и в разговоре не участвовала.

— Вот и Михаил Алексеевич, — представила меня Ксюша. — Главный врач.

Мужчина повернулся ко мне.

— Пахомов, — сказал он. — Сергей Витальевич. Ох, спасибо вам. Я вам сейчас всё оплачу, вы даже не представляете, я с ночи не сплю.

Он подошёл и протянул тёплую сухую руку.

— Как он? — спросил Пахомов. — Живой хоть?

— Живой, — сказал я. — Расскажите, как он пропал.

— Да как! — Пахомов развёл руками. — Сегодня ночью вывел его во двор, у нас двор закрытый. Отвернулся на минуту, поворачиваюсь, нет его. Я до утра потом ходил и звал.

— Он на кличку идёт?

— Всегда шёл, — ответил он. — Граф, я его Графом зову, он с полуслова понимает.

Я посмотрел на Ксюшу.

— Сходится, — сказала она. — Вид, год постановки на учёт, владелец. Клички в реестре нет, поле пустое.

— Так я и не вносил, — сказал Пахомов. — А надо было?

— Вносят обычно. Но не обязаны.

Он засмеялся, смех вышел длиннее нужного. За разговор он трижды посмотрел мимо меня, на дверь бывшей студии.

— Слушайте, — сказал Пахомов. — Давайте я его сейчас заберу, а? У меня машина внизу, там тепло, я его быстро довезу. Он же там один, он же с ума сходит без меня.

— Не сходит, — сказал я. — Он спит между двумя грелками и с утра поел.

— Ну всё равно, дома-то ему лучше.

— Сергей Витальевич, ваше животное поступило ночью, с улицы, с неизвестным анамнезом, — сказал я. — Такой зверь проходит карантин четырнадцать суток, изолятор уже развёрнут. До конца срока он не передаётся никому, включая владельца.

— Так я же владелец!

— Поэтому я вам и объясняю, — сказал я. — Другого бы я уже проводил до двери.

Пахомов посмотрел на телефон в своей руке, будто там могло быть написано возражение.

— Я сам уколы умею ставить, мне покажите, я всё сделаю.

— Дело не в уколах.

— Я приплачу за домашнее наблюдение. Приезжайте ко мне, сколько скажете, столько и заплачу.

— Деньги тут ни при чём, — сказал я.

— Ну хоть на выходные! Он же скучает.

Четвёртый заход, и все четыре про то, чтобы забрать сегодня. Чем зверь болен, он не спросил ни разу.

— Сергей Витальевич, ваше животное истощено, — сказал я. — Рёбра пересчитываются, и это не одна ночь на улице. Расскажите, чем вы его кормили.

Пахомов замолчал.

Я держал паузу, потому что после такого человек либо рассказывает, что случилось у него дома, либо ничего не говорит.

— Он у меня привередливый, — сказал Пахомов. — Не ел ничего. Я и корма менял, и с ложки давал.

— Понятно, — сказал я.

За моей спиной Ксюша очень аккуратно положила ручку на стойку, и я знал, чего ей это стоило.

— Значит, две недели, — сказал Пахомов.

— Две недели, — подтвердил я.

— Да, конечно. Закон есть закон, — сказал он, и на этом всё кончилось, хотя минуту назад он заходил на цель в четвёртый раз. — Что мне подписать?

Ксюша дала ему бланк.

Заполнял он стоя и на строке с адресом остановился: написал название улицы, зачеркнул, вписал другое, а номер дома поставил не сразу.

— Переехал недавно, — сказал Пахомов, не поднимая головы. — Всё путаю.

— Бывает, — сказал я.

Он расписался, отдал бланк и убрал в карман собственную ручку.

— Тогда я через две недели.

— Мы позвоним заранее, — сказал я.

Пахомов кивнул, попрощался со всеми сразу и вышел.

Он не спросил, можно ли взглянуть через стекло, не оставил ни подстилки, ни еды, и, судя по звуку со двора, завёл машину сразу после того, как за ним закрылась дверь.

Ксюша дождалась, пока звук уйдёт со двора.

— Михаил Алексеевич, — начала она.

— Говори, — сказал я.

— Я так боялась, что вы его отдадите, — сказала Ксюша. — У меня руки под стойкой тряслись. Он же врёт. Он про еду начал, а сам ни разу не спросил, чем зверь болен, я считала! И этот след под мхом…

— Я знаю, Ксюша, — сказал я.

— И что теперь? — спросила она.

— Теперь у нас две недели, — сказал я. — Мы успеем узнать всё, что нужно, и я успею подготовить бумаги. Ты молодец, что промолчала.