— Тебе предлагают то, что ты сможешь съесть без последствий, — сказал я. — Хочешь, попробуй сначала. Люба, у нас есть тыква?

— Полтыквы дома лежит, — отозвалась Любовь Степановна из-за стойки. — Завтра принесу запечённую, у меня духовка нормальная, а тут я в это железо лезть не буду.

— Значит, завтра, — сказал я.

— Сутки, — сказал Паскаль. — Я жду овощ на пробу сутки. Не дольше…

Он повозился, устраиваясь поудобнее, и оба его глаза сошлись на мне.

— Хорошо, — сказал он. — Я соглашаюсь. Но требую внести в протокол отдельной строкой, что согласие дано под давлением руководства и при отсутствии альтернатив.

— Вносите, Кирилл Андреевич, — сказал Феликс.

— Вношу, — сказал Денисов и, надо отдать ему должное, ни разу не улыбнулся.

— Пункт третий, — продолжил Феликс. — Размещение в холле учреждения портретов личного состава в рамках.

— Отказ, — ответил я.

Феликс расправил крылья и сложил их обратно.

— Обоснование, — сказал он.

Вот здесь я перестал шутить.

— Феликс, — сказал я. — В холл ходят чужие люди. Каждый день, с девяти до восьми. Хозяева, курьеры, представители поставщиков, инспекторы, комиссии. Через этот холл за прошлый месяц прошло человек триста.

— Я знаю.

— На моей стене не может висеть фотография зверя, которого по документам ГосВетНадзора не существует. Ни в рамке, ни без рамки, ни в углу, ни за стойкой. Потому что первый же человек, который на неё посмотрит и задаст вопрос, поставит нас в положение, где придётся врать в лицо. А второй не задаст вопрос вслух, а запомнит и позвонит куда следует.

Нюша перестала топтаться на месте.

— То есть нас нельзя показывать, — сказала она тихо.

— Пока нельзя, — кивнул я.

В холле сделалось совсем тихо, и я понял, что сказал это неудачно, но исправлять было бы хуже.

— Уточняю, — сказал Феликс. — Отказ по существу или отказ по обстоятельствам?

— По обстоятельствам, — сказал я. — Целиком и полностью по обстоятельствам. Появятся документы, повешу первым же делом. Даю слово.

Комендант помолчал.

— Кирилл Андреевич, — обратился он. — Внесите отказ с обоснованием. Формулировка: «Отказано по обстоятельствам непреодолимого характера, связанным с отсутствием правового статуса личного состава. Вопрос переносится на период после легализации».

— Внёс, — отчеканил Денисов.

— Профсоюз считает такую формулировку удовлетворительной, — сказал Феликс.

Денисов дописал последнюю строку, перечитал протокол про себя, кивнул и развернул лист ко мне.

— Подписывайте, — сказал он. — И вторая сторона тоже.

Пауза вышла долгая.

Я расписался и подвинул лист на середину стойки, все трое посмотрели на него, а потом друг на друга.

У Нюши были копытца, у Феликса крылья.

— Я могу поставить отпечаток, — предложила Нюша. — Копытом. С краской.

— Отпечаток копыта собственноручной подписью не считается, — сказал Денисов.

— А клюв? — спросил Феликс.

— И клюв тоже, — ответил Денисов.

— На меня можете не смотреть, — сказал Паскаль. — У меня суставы гнутся в другую сторону. Я держу ветку, ручку я не удержу.

Денисов вздохнул, придвинул лист обратно и расписался внизу сам.

Под своей подписью он аккуратно вывел строчку, которую я потом вспоминал ещё долго.

«С чьих слов записано верно. Подписано дежурным по учреждению за лиц, не имеющих физической возможности подписания».

— Копию мне, — указал Феликс.

— Копию в дело, — сказал Денисов. — А вам я зачитаю вслух, когда попросите.

Игорь Васильевич приехал в одиннадцать, вошёл в смотровую первым, а переноску занёс следом.

Был он лет пятидесяти, в хорошем пальто, из тех клиентов, которых присылает Гольдман. Такие приезжают с готовым диагнозом и с папкой, которая у него действительно была.

На стол он выставил три коробки корма.

— Вот, — сказал Игорь Васильевич. — Это последний. До него был вот этот, до него вот этот. Все три гипоаллергенные и беззерновые, один вообще на насекомом белке. Полтора месяца, Михаил Алексеевич, и без толку. Никак эта аллергия не проходит.

— Показывайте зверя, — велел я.

Из переноски вышел серебристый лисокот.

Красивый, крупный, ухоженный до последнего волоска, по нему сразу было видно две вещи. Первая, этого зверя любят. Вторая, шерсть у него сухая и тусклая, и на боках, ближе к пояснице, идут расчёсы.

— Чешется постоянно, — сказал хозяин. — И чихает. Особенно ночью и утром.

— С какого числа? — спросил я.

— С начала сентября, — сказал он и достал из папки распечатку. — Я вёл записи. Вот, по дням. Тут отмечено, когда чихал, сколько раз чесался, когда сменили корм.

Я взял распечатку. Записи были подробные, с датами и с фотографиями, распечатанными на цветном принтере, по ним отлично читалась динамика, ровная линия, ничего не менялось ни от одного корма.

— Хорошая таблица, — кивнул я. — Смотрим зверя.

Осмотр занял несколько минут.

Уши были чистые до розового, без единой пробки и запаха, и это почти закрывало пищевую версию, потому что при настоящей аллергии уши воспаляются в первую очередь.

Глаза ясные, без выделений.

Межпальцевые промежутки чистые. Живот нормальный. А вот кожа на боках была сухая до шелушения, и когда я развёл шерсть, под ней пошла мелкая перхоть.

Расчёсы шли только там, где зверь дотягивался задней лапой.

— Игорь Васильевич, — сказал я. — Это не пищевая аллергия.

— Как не аллергия? — удивился хозяин. — Он же чешется!

— Чешется он от сухости, — сказал я. — А сухость это не диагноз, а следствие. Ответьте мне на два вопроса, и мы, скорее всего, закроем тему. Первый, чем вы его моете?

— Мою хорошим, — сказал Игорь Васильевич и оживился. — Вот тут я как раз не экономлю.

Он назвал марку. Которую я знал. Профессиональная линейка, глубокая очистка, применяется у выставочных животных перед показом и после, с обязательным восстанавливающим бальзамом, которого он, судя по всему, не использовал ни разу.

— Как часто? — спросил я.

— Через день, — сказал он с гордостью. — Он же чешется, я думал, надо чаще мыть, чтобы аллерген смывать.

Я положил ручку.

— Второй вопрос, — сказал я. — Что нового появилось дома в конце августа или начале сентября?

Игорь Васильевич задумался.

— Ничего, — сказал он. — Ремонта не было, мебель не покупали. Хотя нет, погодите. Увлажнитель.

— Какой? — спросил я.

— Хороший, — сказал он. — Ультразвуковой, мощный, на сорок квадратов. Мне сказали, что при аллергиях полезно, чтобы воздух не сухой. Я его как раз в конце августа купил.

— Где он стоит? — спросил я.

— В гостиной. — ответил он.

— А где спит зверь? — спросил я.

Игорь Васильевич открыл рот.

— В гостиной, — сказал он. — На своём месте. У окна.

— А увлажнитель? — спросил я.

— Тоже у окна, — сказал Игорь Васильевич совсем тихо. — На тумбочке. Прямо над ним.

— Разбираем по порядку, — сказал я. — Шампунь этот работает как задумано, он все смывает. Всю грязь, всё лишнее и заодно весь защитный жир с кожи. Его используют раз в месяц перед выставкой и всегда с бальзамом. Вы моете им через день полтора месяца. Кожа у зверя обезжирена до основания, отсюда сухость, шелушение и зуд.

— Я же для него… — сказал он.

— Знаю, — сказал я. — Дальше увлажнитель. Ультразвуковой распылитель выдаёт водяной туман, а вместе с ним всё, что растворено в водопроводной воде, соли жёсткости, хлор, минералы. Взвесь мелкая и оседает в радиусе метра. У вас она полтора месяца оседает прямо на морду спящему зверю. Отсюда чихание по ночам и утрам.

Игорь Васильевич сел на стул.

Сказать это можно было по-разному. Есть врачи, которые в такой момент получают удовольствие, и я в прошлой жизни таких видел достаточно, чтобы твёрдо знать, что этого делать нельзя. Человек передо мной полтора месяца тратил деньги и время, вёл таблицу и покупал корма на насекомом белке, и делал он это по незнанию.