Я поднял голову и огляделся.

Река была слева. Мост, который я знал по звуку трамвая, остался позади. Направление читалось однозначно, и оно не имело к утреннему маршруту никакого отношения.

— Ты права, — сказал я. — Район другой. Идём в противоположную сторону.

— Тогда что это значит? — голос у Ксюши поднялся. — Их зовут в разные места? Их зовут разные… разное? Что нам теперь делать?

Впереди, метрах в десяти, ярко-зелёное пятно шло по тротуару ровным шагом, прижавшись боком к снежному барсу.

— Идём за ним, — сказал я.

Мы пятнадцатую минуту шли за хамелеоном.

Ксюша держала телефон перед собой и подсвечивала экраном асфальт. На карте тянулась линия, которую она отмечала на ходу, и она была прямая.

— Он не сворачивает, — доложила Ксюша. — Вообще. Я третий раз перепроверяю.

— И вектор не тот, — сказал я.

Промзона, куда шла Нюша, лежала совсем в другой стороне.

Я посмотрел на часы.

Третий час ночи. В десять утра мне надо стоять у бокса в закрытом крыле и работать, потому что там третьи сутки после каскада и человек за стеклом, который видит работу вполсилы с первого движения.

А мне предстоят сутки почти без сна.

— Смотрите, что у нас складывается, — сказал я вслух. — Зов взял Нюшу. Сегодня взял Паскаля. Общее у них одно.

— Они говорят, — сказала Ксюша.

— Именно, — подтвердил я. — Феликс, Паскаль, Нюша, трое из лаборатории, и все трое разговаривают человеческой речью. Двоих уже подняли.

— Значит, версия держится, — сказала Ксюша.

— Пока держится, — поправил я.

Саня всё это время смотрел вперёд, в темноту, и молчал.

— Мих, — сказал он наконец. — А Феликс там сейчас один.

Я не ответил.

— Он один в холле, — сказал Саня. — Мы все ушли, стационар заперт. Если его тоже накроет, он же со стула снимется и пойдёт, а дверь запертая.

— Знаю, — сказал я.

— И что тогда? — спросил он.

— Тогда он будет скрестись в дверь, пока мы не вернёмся, — сказал я. — Так же, как этот.

Говорить остальное я не стал, потому что это было хуже и Саня уже посчитал сам. Сова весом с хорошую кошку, с клювом и когтями, запертая в помещении, где, кроме неё, никого нет может наделать глупостей.

Пуховик всё это время шёл вплотную к Паскалю, левым боком, подстраивая шаг под чужой темп.

На выходе из очередного двора барс вдруг ударил хамелеона лапой.

Ударил жёстко, наотмашь, отбросив его на полметра к стене, и сам встал поперёк прохода, перекрыв нас всех разом.

Из арки, без фар, вылетело такси.

Оно проехало в двух метрах, водитель, кажется, нас вообще не увидел. Звук мотора я услышал уже после того, как машина проехала.

Паскаль поднялся с асфальта, потоптался на месте и снова пошёл, ровным шагом, в том же направлении, будто ничего не произошло.

— Он даже не заметил, что его сбили, — заметила Ксюша шёпотом.

— Он ничего не замечает, — сказал я. — Пуховик, молодец.

Барс пошёл дальше, ещё плотнее прижавшись к хамелеону.

Дома вокруг нас редели. Пятиэтажки кончились, началась низкая застройка с гаражами, и она тоже кончилась.

Впереди лежал пустырь.

Паскаль дошёл до середины пустого пятачка и остановился.

Просто встал посреди утоптанной земли с остатками асфальта, между кучей битого кирпича и бетонной плитой, лежащей на боку. Ни забора вокруг, ни здания, ни ворот. Пустое место, каких в городе сотни.

Лапы перестали скрести.

— Не подходим, — сказал я тихо. — Ксюша, свети мимо, не в морду.

Цвет пошёл через некоторое время.

Сначала пятнами, серое проступило на боках и на спине, ядовитая зелень отступила к хвосту и погасла. Через полминуты на земле сидел обычный хамелеон бурого цвета, ровно под грунт, и различал его я только потому, что знал, где искать.

Глаза у него расклеились.

Правый пошёл вбок и вверх, левый остался на месте, дальше оба закрутились каждый по-своему, как им и полагается.

— Так, — сказал Паскаль.

Голос у него был хриплый.

— Так, — повторил он и завертел глазами быстрее. — Стоп. Это где я?

— Пустырь, — сказал я. — Ты дошёл сюда сам, ногами.

— Я лежал на грелке, — сказал Паскаль. — Ксения принесла мне грелку. Я лёг. И вот.

— Между грелкой и этим местом ты помнишь что-нибудь? — спросил я.

— Ничего, — ответил он.

Паскаль постоял, оглядывая пустырь обоими глазами сразу, и я видел, как под этой бурой шкурой поднимается паника.

Потом он с ней справился тем единственным способом, каким умеет.

— Значит, так, — сказал Паскаль. — Прецедент имеется. Свинья прошла полгорода и получила яблоки. Два. С учётом морального ущерба.

— Три, — хмыкнул я.

— Тем более три! — Хамелеон развернулся ко мне корпусом. — А я, между прочим, шёл дальше по времени и в худших условиях, ночью. Я требую эклеры.

— Один эклер в неделю, — напомнил я. — Норма не меняется. У тебя поджелудочная после лукума, ты забыл, а я нет.

— Это форс-мажор! — сказал Паскаль. — При форс-мажоре считают по двойному тарифу!

— Один в неделю, — повторил я.

— Полтора, — сказал он.

— Один, и разговор закрыт, — отрезал я.

Саня подошёл, присел рядом на корточки и развернул полотенце.

— Иди сюда, — позвал он.

Паскаля трясло. Мелко, по всему телу, той дрожью, которая идёт от холода и от перегрузки одновременно, торговался он с этой дрожью, потому что молчать ему было страшнее.

Саня взял его в полотенце и завернул, оставив голову снаружи.

— Свети на лапы, — сказал я Ксюше.

Она посветила.

Когти на передних были стёсаны, все четыре, до мягкого. С задними было хуже, там сошёл край рогового слоя, и на одном пальце выступила кровь.

Похожее я видел двое суток назад на копытцах Нюши.

— Он тоже упирался, как и Нюша, — сказала Ксюша. — В дверь. Оттого и больше повреждений.

— Он упирался в дверь дома, а стёр когти на дороге, — объяснил я. — Асфальт.

Я выпрямился и огляделся.

Пустырь как пустырь. Битый кирпич и плита, по краю кусты, за кустами глухая стена склада без окон.

Здесь ничего не было.

Нюша дошла до промзоны, где стоит здание с подвалом и товарной веткой в ста двадцати метрах, и это хотя бы объясняло, куда её вели. Здесь объяснять было нечего.

Пуховик тем временем работал. Барс отошёл от нас метров на десять и ходил кругами, опустив голову и втягивая носом воздух, круги были неровные, потому что он то возвращался, то заходил шире.

Потом он встал. Резко, на всех четырёх, развернувшись мордой в темноту за плитой, и стоял так, как стоит зверь, который уже всё понял и ждёт подтверждения.

— Тихо, — велел я.

Из темноты вышел зверь. С дальнего края пустыря, из-за кустов, и остановился в пятнадцати метрах от нас.

Размером он был с крупного мейн-куна, но сложен иначе, приземистый, широкий, с короткими лапами и тяжёлым задом. Шерсти на спине у него не было. Сверху лежал плотный слой чего-то похожего на серо-зелёный, свалявшийся в жгуты мох, с проплешинами до кожи.

От него шёл запах, который я почувствовал с пятнадцати метров, потому что ветер дул в нашу сторону.

Зверь стоял, не глядя ни на кого. Потом моргнул, повёл головой, и я понял, что он приходит в себя ровно так же, как Паскаль.

А потом он нас увидел.

Он развернулся и ушёл под плиту боком, задом вперёд, вжавшись в землю, забился в щель между плитой и грунтом так глубоко, что фонарь доставал только до его морды.

— Ой, — увидела его Ксюша.

Она отдала мне телефон, обошла плиту по дуге и села на корточки перед щелью, не глядя внутрь.

— Ну привет, — сказала Ксюша.

Тем самым голосом с придыханиями, которым она вытаскивала Кувалду из угла на второй день и которым в этой клинике засыпает всё живое.

— Ты чего туда залез? — спросила Ксюша. — Там же холодно. Там сыро вообще и кирпичи.

Из-под плиты не доносилось ни звука.

— Ты не бойся, — улыбнулась она. — Мы вообще не за тобой пришли, мы своего искали. Вон он, в полотенце сидит, зелёный такой был, а теперь коричневый.