Дронов положил бланк на стол и стал заполнять от руки. Писал он медленно, разборчивым почерком человека, привыкшего, что его записи читают другие. Заполнил все графы. Вписал номер своего сертификата, дату. Расписался.

— Держите, — протянул он.

Я взял бланк.

Вторая подпись. Та самая, из-за которой я третью неделю перебирал в голове весь город и не находил ни одной фамилии.

— Спасибо, Владимир Константинович.

— Не за что, — сказал Дронов. — Вы её отработали в полной мере. Теперь условие.

Я поднял голову.

— На комиссии, — сказал он, — вас спросят про разрыв сети на автономные контуры. Спросят обязательно, потому что к тому времени они уже прочитают препринт Гадицкого, я об этом позабочусь.

— Вы знаете про статью.

— Я её и заказал, — сказал Дронов. — Вениамин Сергеевич пишет её с моего ведома и по моей просьбе, в ней не будет вашей фамилии, моей, адреса. Будет описание метода и наблюдение у самки семи лет.

— И что я должен сказать на комиссии?

— Что метод ваш.

Я молчал.

— Не «я где-то читал», не «мне подсказал коллега», — обозначил Дронов. — Ваш. Вы его применили, вы его обосновываете, и отвечаете по нему на вопросы. И там же вы объясните комиссии, почему рекомендация из учебника при трёхствольной сети ведёт к гибели пациента.

— Этот раздел учебника писали вы.

— Я, — подтвердил Дронов. — Четыреста двенадцатая страница. Вам придётся его опровергнуть, стоя перед комиссией, в которой сидят мои ученики.

— Зачем?

Он посмотрел на меня поверх стола.

— Затем, Покровский, что человека, который цитирует чужой учебник, аттестуют на первую категорию, — сказал он. — А высшую дают тому, кто этот учебник поправляет. Ваш возраст и ваш диплом они простят только в одном случае, если вы принесёте им то, чего у них нет.

Я стоял и считал, во что мне это встанет.

Он вешает на меня мишень. Через месяц в зале сидят три человека с высшей категорией и слушают, как двадцатиоднолетний парень с областным дипломом и годом практики в окраинном пет-пункте опровергает раздел действующего учебника и предлагает метод, до которого система не дошла за десятилетия.

Первым вопросом будет, откуда.

И ответа у меня нет. Тот, который у меня есть, я никому не могу сказать в этом городе.

— Я подумаю, — сказал я.

— Думайте, — согласился Дронов. — Только рекомендация уже подписана, и в ней стоит моя фамилия, а я под пустое место фамилию не ставлю.

В коридоре загрохотало.

Дверь предбокса открылась, и внутрь влетел Веня.

Халат на нём сидел так же криво, как в первый раз, волосы стояли дыбом, под глазами лежали тени. В руках он держал стопку листов.

— Михаил Алексеевич! — сказал он. — Я не помешал? Я на минуту! Вот!

Он положил листы на стол.

— Первые двенадцать страниц! — воскликнул он. — Введение, обзор литературы и описание сети. Я всю ночь писал, у меня к пяти утра пошло, я не мог остановиться, я…

— Вениамин Сергеевич, — начал Дронов.

— Да?

— Дышите.

Веня подышал.

— Я прочитаю, — сказал я. — Не сегодня, у меня в клинике сейчас плотно. К концу недели, если можно.

— Можно! Конечно, можно! — он потоптался на месте. — Михаил Алексеевич, а можно вопрос?

— Спрашивайте.

— А можно я к вам в клинику приеду? — выпалил Веня и покраснел до ушей. — Просто посмотреть. Я не буду мешать, я в углу постою. У вас же там… вы говорили, у вас там разное бывает. Мне бы посмотреть на разное. Я не за деньги, я вообще бесплатно.

Мы уже говорили с ним на этот счёт. Но теперь, он решил повторить при начальстве.

За его спиной Дронов очень внимательно рассматривал папку у себя в руках.

Я мысленно перебрал, что у меня сейчас есть в клинике.

Дракон за фальшстеной, размером с крупного пса. Трое говорящих без чипов. Котёнок вида, который в открытых базах вовсе не значится. Боевой пёс третьей категории на долечивании и дворовый боец с промзоны, купленный за долг. И зверь, которого сегодня ночью привели с пустыря по чужому зову.

— Приезжайте, — разрешил я. — В следующую субботу, к двенадцати.

— Правда⁈ — аж не поверил он.

— Правда, — ответил я. — Только одно условие, Вениамин Сергеевич. В моей клинике вы смотрите и молчите. Обо всём, что увидите, вы не рассказываете никому, включая Владимира Константиновича.

Веня посмотрел на Дронова. Профессор продолжал изучать папку.

— Хорошо, — твёрдо ответил Веня.

Смолина приехала к одиннадцати и обследовала новичка.

Работала она долго, потому что на любое прикосновение зверь вжимался в лежанку и переставал дышать, приходилось ждать, пока он отпустит себя обратно.

Эфирограф она гоняла дважды, во всех режимах.

— Чисто, — сказала она Ксюше, снимая датчики. — Ядро ровное, потоки штатные, оболочка целая. Никакого остаточного возмущения. Ровно то же, что было у Нюши.

— То есть ничего, — вздохнула Ксюша.

— То есть ничего, что мы умеем видеть, — сказала Смолина.

Дальше пошла обычная медицина.

Истощение крайней степени, на грани того, где начинают отказывать почки. Под свалявшимся покровом кожа воспалена, местами до нагноения. Отдельно шли стёртые лапы и зубной камень, из-за которого он давно ел с одной стороны.

Возраст Смолина определила примерно в четыре года и добавила:

— Так выглядит зверь, за которым не смотрели месяцами.

Денисов приехал в двенадцать с первым вариантом ответа на третий запрос Комаровой.

Про ночь ему рассказали в холле, все сразу и наперебой.

Он выслушал молча. Потом сел на стул у стойки, снял очки, положил их на колено и заговорил.

— Я понимаю, зачем вы пошли, — сказал Денисов. — Причина уважительная, и Михаил Алексеевич принял её осознанно, я его знаю. Риск от этого не уменьшился ни на процент, и в следующий раз я хочу знать заранее, чтобы хотя бы сидеть у телефона.

— Так вы и были у телефона, — напомнила Ксюша.

— Я спал, — сказал Денисов. — Мне никто не позвонил.

Он открыл папку и достал чистый бланк.

— Теперь по делу, — сказал он. — Хозяин не отвечает?

— Три раза звонили, — сказала Ксюша. — Ночью два и утром один. Гудки идут, никто не берёт.

— Значит, делаем официально, — сказал Денисов и начал заполнять. — Уведомление владельцу через реестр, с указанием обстоятельств обнаружения и состояния животного. Телефон у нас есть, толку от него ноль, а уведомление через ведомство он обязан получить под роспись, и с этого дня идёт срок.

— Какой срок? — спросила Ксюша.

— Десять рабочих дней на ответ, — сказал Денисов. — Не ответит — зверь получает статус безнадзорного, и дальше мы оформляем его на клинику.

— Десять рабочих, — повторила Ксюша. — Это две недели.

— Две недели, — подтвердил он.

— А до этого что? — спросила она.

— А до этого он чужая собственность, — сказал Денисов. — Помощь мы имеем право оказывать только по неотложным показаниям. Курс лечения за счёт клиники в кассу не провести, пока статус не изменится.

Во дворе в это время Саня выгуливал Кувалду.

Третьи сутки лечения, шестая минута прогулки. Пёс шёл вдоль стены и на прямом участке поставил правую заднюю и прошёл на всех четырёх восемь шагов подряд.

Саня считал вслух и сбился на седьмом, потому что начал улыбаться.

У двери бывшей студии крутилась Нюша.

Дверь была закрыта и подбита снизу валиком, свинья лежала перед ней на животе уже минут сорок и разговаривала с деревом.

— Эй, — говорила Нюша в дверь. — Ты там? Ты не бойся, я тоже ходила. Меня тоже это самое, я вообще ничего не помню, я шла-шла и раз, а вокруг забор и Санины кроссовки. Тебя как зовут?

Из-за двери шло сопение.

— Ну ты хоть скажи чего-нибудь, — сказала она. — Ты говорить умеешь? Я умею. Я вообще всё умею, я рисую. Хочешь, я тебе покажу, как я рисую? Ксюша под дверь подсунет.

Сопение стало чуть громче.