Смолина отклеилась от косяка.

— Адрес он вписал со второй попытки, — сказала она.

— Заметил.

Олеся пришла в восьмом часу, и в этот раз с ней пришла кастрюля.

— Борщ, — объявила она, ставя её на стойку. — Марина отдала половину, у неё сегодня на новую позицию все кинулись, а борща сварили на полный день. Тарелки где?

Тарелки нашлись, и двадцать минут клиника ела.

— Настил приняли окончательно, — сказала Олеся, разливая. — Марина сегодня ходила по нему с гружёным подносом и сказала, что он не играет и не скрипит.

Саня выпрямился над тарелкой.

— А порог? — спросил он.

— А порог она тебе оставила, — сказала Олеся. — Ждёт завтра с утра и просила передать, что инструмент у неё свой.

— Я всё равно свой возьму, — сказал Саня. — У неё стамеска тупая, я видел.

— Вот сам ей это и скажи, — сказала Олеся.

— Не, — сказал Саня. — Я лучше молча переберу.

Кувалду он повёл во двор в половине девятого.

Я вышел на крыльцо с тарелкой, потому что походку надо было посмотреть своими глазами, а не по докладу.

Пёс прошёл круг вдоль стены целиком, ставя правую заднюю полностью, он остановился один раз у мусорных баков по собственной надобности.

— Восемь минут, — сказал Саня. — Круг без остановки. Ну то есть с одной, но он там нюхал.

— Записывай отдельно время прогулки и число полных опор, — сказал я. — Мне это через неделю понадобится для схемы.

— Уже пишу, — сказал Саня и вытащил из кармана сложенный вчетверо тетрадный лист, разлинованный от руки, с колонками и датами.

Я посмотрел и вернул, ничего не сказав, потому что человек, который год назад путал бинт с марлей, сейчас вёл нормальный лист наблюдений, и хвалить его вслух означало испортить дело.

В холле Ксюша разбирала на стойке коробку с одноразовыми пелёнками.

— Ксюх, ты бы эти не брала, — сказал Саня. — Бери которые с зелёной полосой, они на грамм плотнее, а стоят так же.

— Откуда ты знаешь, что на грамм? — спросила она.

— Я коробки таскаю, — ответил Саня. — И про них всё знаю. Ну возьми в следующий раз с зелёной.

— Возьму.

Разговор был пустой и за трое суток первый, в котором они не спотыкались на паузах. Правую руку Саня при этом всё время держал в кармане куртки, и куртку он на ужин так и не снял.

Я сел за угловой стол и достал двенадцать страниц Вени.

Читал я их сорок минут, с карандашом.

Обзор литературы он собрал за одну ночь, пятнадцать источников, и по каждому короткая ремарка о том, где именно автор ошибся. Описание сети шло с той самой схемой, которую он рисовал на доске по памяти.

На девятой странице стояла фраза, из-за которой я отложил карандаш.

«Термин лабиринт, употребляемый в отношении многоствольной эфирной сети, представляется неудачным, поскольку лабиринт предполагает существование верного пути. При каскаде верного пути не существует, и задача оператора состоит не в поиске выхода».

Заикающийся парень в халате не по размеру писал текстом человека, который лет двадцать читает лекции.

Я сделал одиннадцать пометок, из них три по существу. В одной он приписал мне намерение, которого не было, я тогда просто дотянулся до двух точек из трёх, а третью отдал ему, потому что рук не хватило.

Денисов подошёл в десятом часу и положил передо мной распечатку.

— Билеты, — сказал он. — Программа этого сезона, сорок вопросов, я разбил их на четыре блока по дням.

— Штамп сняли? — спросил я.

— Завтра сниму, — сказал Денисов. — Справка четыре-бэ, час работы.

— Хорошо, — сказал я.

— Давайте завтра сядем, с утра, до приёма, — сказал он. — Я читаю вопрос, вы отвечаете, а я отмечаю, где вы уходите от формулировки.

— Завтра, — согласился я.

Про условие Дронова я снова промолчал.

Говорить об этом надо было в начале разбора, с билетами на столе, а не в десятом часу вечера, когда человек второй день живёт на красной печати и на форме четыре-бэ. Завтра сядем, тогда и скажу.

Олеся уехала в одиннадцатом часу, я проводил её до такси.

— Ты остаёшься? — спросила она.

— Остаюсь, — сказал я. — Оба раза они шли ночью. Если поднимется кто-то ещё, я хочу видеть, как это начинается, а не догонять по следу через полгорода.

— Спать ты, конечно, не будешь, — сказала она.

— Буду дремать с блокнотом, — сказал я. — Это почти то же самое.

— Это совсем не то же самое, — сказала она и села в машину.

В холл я вернулся и объявил, чтобы услышали все:

— Я ночую здесь. С блокнотом и часами. Если сегодня начнётся, я записываю с первой секунды.

В старом стационаре после отбоя трое не спали.

Кувалда уснул в дальнем углу на первой минуте, Кисель спал в коробке под грелкой, Пуховик лежал у двери с закрытыми глазами и слушал коридор. Феликс сидел на верхней полке стеллажа и делал вид, что несёт службу.

Нюша ходила от мольберта к двери и обратно, шесть шагов туда и шесть обратно, копытца щёлкали по линолеуму. На восьмом круге Паскаль сказал с грелки, не открывая глаз, что от этого звука у него портится характер.

— У тебя он и так испорчен, — сказала Нюша.

— У меня он выдержанный, — ответил Паскаль.

Нюша дошла до двери и села.

— Я не могу заснуть, — сказала она. — Я лежу и думаю. Я помню, как взяла яблоко. Вот прямо чувствую, оно холодное было, с той стороны кормушки. И всё. Дальше сразу забор и Санин кроссовок.

— Это мы уже слышали, — сказал Паскаль.

— Я не про это, — сказала Нюша. — Меня пугает другое. Я не помню, было мне страшно или нет.

Хамелеон промолчал.

— Понимаешь? — продолжала Нюша. — Помнила бы я, что мне было страшно, я бы знала, что там было плохо. А я вообще ничего не помню. Вдруг меня там били?

— Тебя никто не бил, — сказал Паскаль. — Тебя нашли за четыре часа с целыми копытами и с бантом.

— С грязным бантом, — возразила Нюша.

— Бант отстирали, — сказал Паскаль.

— Ты тоже не помнишь.

Паскаль поднял голову с грелки.

— Я помню главное, — сказал он. — Когти целы. Почти. И компенсация назначена, пусть и в возмутительном объёме, потому что человек, оценивающий ночной переход в один эклер, моих когтей на себе не носил.

Он говорил бодро, и хвост у него лежал ровно, а глаза при этом смотрели в одну точку, оба сразу, на дверной косяк, и не двигались.

Заметил это только Феликс.

Комендант спустился на пол, между лежанкой свиньи и грелкой хамелеона, оба на него посмотрели, потому что ночью он с полки обычно не сходил.

— Прекратить, — сказал Феликс.

— Мы просто разговариваем, — сказала Нюша.

— Это уже не разговор, — сказал Феликс. — Вы допрашиваете самих себя. Я наблюдаю это со вчерашнего вечера и до сих пор считал, что вмешательство не требуется.

Он расправил крылья, сложил их обратно и заговорил тем голосом, которым зачитывал протоколы.

— Довожу до сведения личного состава, — сказал комендант. — Боец, отбившийся от строя по независящим от него причинам, возвращается в строй. Так было со мной, когда меня подобрали под дверью в клетке, и с хамелеоном, который явился сюда без документов и с претензиями.

Нюша молчала.

— Личный состав не бросают, — сказал Феликс. — За единицу «Свинья» вышли трое людей и барс. За единицу «Хамелеон» вышли те же трое и барс, ночью, с риском для учреждения. Это порядок, установленный в данном расположении.

— А если оно опять? — спросила Нюша.

— Тогда за тобой выйдут снова, — сказал Феликс. — В этом учреждении никто не остаётся один на один с врагом. Ни разу за всё время моей службы этого не случилось, и статистику я веду с первого дня.

Паскаль перевёл на него оба глаза, и на этот раз глаза разъехались нормально, каждый по своей траектории.

— Пафосно, — сказал он.

— Точно, — ответил Феликс.

Он выпрямился, поднял голову и отчеканил:

— Служу Покровскому пет-пункту!

В стационаре стало тихо.