— Принято, — сказал я.

От стойки послышалось решительное сопение.

— Внесите меня в график, — сказала Нюша.

— Нюша, — начал я.

— Я хочу сидеть в засаде, — сказала она. — Я тихая, умею не шевелиться, я вон вчера под дверью полчаса лежала и ни разу не двинулась. И меня в темноте не видно.

С антресоли раздалось короткое хлопанье крыльев.

— Отказано, — сказал Феликс.

— Почему это? — спросила Нюша.

— Единица, подвергшаяся воздействию, к несению караульной службы не допускается, — сказал комендант. — Основание, устав. Караульный, который сам может уйти с поста, караульным не является.

— Тогда внеси это в мою справку, — сказала она.

— Что именно? — спросил Феликс.

— Что я отстранена, — сказала Нюша. — По инвалидности. Пусть будет написано, что я хотела, а меня не пустили по состоянию здоровья.

— Формулировку подготовлю к вечеру, — сказал комендант.

— С занесением, — сказала Нюша и ушла к миске.

Денисов дождался, пока в холле станет тихо.

— И последнее, коротко, — сказал он. — Третий запрос я закрыл. Первый и второй висят, по ним срок идёт, и через восемь дней я обязан отдать ответы, иначе она получает право на внеплановый выход. Я это держу, просто чтобы вы помнили, что оно есть.

— Помню, — сказал я.

За билеты мы сели после того, как разошлись утренние приёмы.

Денисов положил передо мной распечатку, сел напротив, надел очки и стал похож на человека, который сдаёт собственный экзамен.

— Работаем так, — обозначил он. — Я читаю вопрос дословно, как он будет звучать у комиссии. Вы полностью отвечаете. Я отмечаю места, где вы уходите от формулировки.

— Читай, — сказал я.

Первый билет был про допуск к самостоятельной работе в закрытом контуре, и я ответил.

— По сути верно, по форме нет, — сказал Денисов. — Вы сказали «пускать никого нельзя». В ответе должно звучать «допуск ограничен кругом лиц, определённым приказом руководителя учреждения».

— Это одно и то же, — хмыкнул я.

— Для протокола нет, — сказал Денисов. — Комиссия слышит бытовую речь и ставит вопрос повторно, а каждый повторный вопрос, это минус в графе «владение нормативной базой».

Второй билет был про журнал учёта сильнодействующих препаратов, здесь я заговорил нужным языком с первой фразы, потому что вёл такой своими руками десять лет.

— Третий, — сказал он. — Многоствольные эфирные сети, каскадные сбои, порядок действий оператора.

Я начал отвечать и остановился на середине фразы.

Смолина в это время стояла у окна и разбирала карты, Ксюша сидела за стойкой в двух шагах, дверь была открыта. Лучшего состава для этого разговора я бы не собрал. Откладывать дальше означало соврать всем троим ещё на день.

— На третий я отвечу, но сначала вы кое-что узнаете, — сказал я. — Позавчера, когда Дронов дал рекомендацию, он поставил условие. Я вам его не передал.

Денисов снял очки.

— Условие такое, — сказал я. — На комиссии я обязан изложить метод разрыва сети на автономные контуры и заявить его своим. Как собственную разработку, от первого лица. И там же, при комиссии, опровергнуть четыреста двенадцатую страницу учебника, по которому эти люди учились.

— Чьего учебника? — спросила Ксюша.

— Его, — сказал я. — Дронова.

В ординаторской стало тихо.

Денисов положил очки на стол.

— Значит так, — вздохнул он. — Первое, что произойдёт, я вам скажу заранее. Как только вы произнесёте «мой метод», кто-нибудь из комиссии спросит, откуда у двадцатиоднолетнего врача без категории метод, до которого не дошли в Синдикате. И вопрос этот будет совершенно законный.

— Знаю, — сказал я.

— Вы не знаете главного, — сказал Денисов. — Отвечать на него нечем. Публикаций у вас нет, научного руководителя тоже, лаборатории за вами не стоит. Единственное, что у вас есть, это выжившая пациентка в закрытом крыле, о которой на комиссии нельзя произносить ни слова. Вы сами это говорили. Если вы промолчите, вас завернут по этике, и это хуже, чем провал по теории, потому что этику пересдают через год.

— А если он не станет заявлять? — спросила Ксюша.

— Тогда его не пустят на высшую, — сказала Смолина.

Она отложила карты и подошла к столу.

— Дронов жесток по форме, — сказала она. — По существу он прав, и я скажу почему. В двадцать один год на высшую категорию не проходят по стажу, стажа у вас нет. Проходят по вкладу. Комиссии нужно предъявить что-то, чего до вас не было, иначе она физически не сможет обосновать решение в протоколе. Вклад у вас есть ровно один, и это метод.

— Он не мой, — облзначил я.

— Он ваш, — сказала Смолина. — Вы его применили первым. Всё остальное, разговор о том, кто на чьи ошибки посмотрел.

Ксюша всё это время слушала, переводя взгляд с одного на другого, и не выдержала.

— Я, наверное, глупость скажу, — начала она.

— Говори, — сказал я.

— Я не понимаю, в чём проблема, — сказала Ксюша. — Метод работает. Гидра жива, она вчера стояла и ела сама, вы же нам рассказывали. Какая комиссии разница, откуда он взялся, если из-за него зверь остался жив? Пусть его хоть таксист придумал.

Ответить ей было нечем.

В том мире, где живёт Ксюша, метод оценивают по тому, кого он вытащил. У комиссии его оценивают по фамилии, которая стоит первой, потому что от неё зависят публикации, патенты и очередь на кресло заведующего. Объяснять это ей я не стал, хотя поняла бы она прекрасно.

— Никакой, — сказал я. — Разницы никакой. Просто спрашивать будут не про это.

Денисов надел очки обратно и придвинул распечатку.

— Тогда меняем план подготовки, — сказал он. — Я беру формулировки и нормативку, четыре блока по дням, как договаривались. Но третий билет вы теперь отвечаете как автор, и это отдельная работа.

— Хирургию беру я, — сказала Смолина. — Начнём сегодня после приёма. Я достаточно сидела в этих комиссиях с той стороны стола и знаю, куда они бьют.

— И куда? — спросил я.

— В границы применимости, — сказала Смолина. — Спросят, при каком числе стволов метод перестаёт работать. Ответа у вас нет.

Ксюша положила блокнот на стол между распечаткой билетов и картой.

Блокнот был исписан с двух сторон, с загнутыми уголками и колонкой галочек на полях, и открыла она его сразу там, где начинался отбор.

— Девятнадцать номеров, — сказала она. — Всего заявок по пропажам мне назвали двадцать шесть. Под оба ваших признака попали три.

— Читай по порядку, — велел я.

— Первый, соседний район. Заявку приняли в приюте со слов соседки, хозяев на месте не было. Кто открывал дверь и когда, никто не помнит, направления тоже никто не видел. Я его отложила.

— Правильно.

— Второй, Гражданка, — продолжала она. — Мужчина, зовут Роман. Зверь ушёл в ту самую ночь из квартиры, дверь на площадку он открывает лапой. Хозяин с тех пор не спит и обзванивает всё подряд. Не нашли.

— Дальше, — сказал я.

— Третий, — сказала Ксюша, и на этом слове голос у неё изменился. — Тамара Ивановна, семьдесят лет, частный сектор за парком. Войлочный сурок по кличке Тапок, восемь лет. Ушёл сам той же ночью. И вернулся.

Денисов поднял голову от бумаг.

— Как вернулся? — спросил он.

— Сам, — сказала Ксюша. — Под утро приполз и скрёбся в дверь. Она и звонит-то не для того, чтобы искать. Просто он вернулся другим.

Я взял блокнот и прочитал её записи.

Записывала она хорошо, со слов хозяйки и без пересказа. Зверь встал ночью, подошёл к двери и начал скрестись. Она открыла, решив, что ему надо во двор, он вышел, не оглянувшись. Вернулся сам, спустя время, и с тех пор в ногах у неё не спит.

— Он приоритет, — сказал я.

— Почему он? — спросил Денисов. — Вернувшийся ведь уже дома. Второй до сих пор где-то на улице.

— Потому что он единственный, кто прошёл маршрут от начала до конца, — сказал я. — Остальные наши наблюдения обрываются посередине. Нюшу мы взяли руками, Паскаль встал на пустыре, Мшистого подобрали в кустах. Своим ходом никто не вернулся. А этот вышел, прошёл, встал и пришёл обратно, и на нём первом видно, чем всё это кончается.