За стеклом Дронов не шевелился.

— Вениамин Сергеевич, — сказал я. — Куда он придёт дальше? Мне не нужны варианты. Мне нужно место, где он обязан выйти.

Веня стоял над схемой и водил по ней пальцем, и я видел, как он белеет прямо на глазах, начиная с губ.

— Есть такое место, — сказал он. — Одно. Следующий переход у него будет в петле.

— В той самой.

— В той самой, — сказал Веня. — Про которую все забывают.

Клинику закрывали в восемь, и в восемь Сани не было. Ксюша заперла входную дверь, перевернула табличку, прошла по крылу с обходом вместо Феликса, у которого шли сутки покоя, и вернулась к стойке. Телефон лежал экраном вверх.

За день она набирала его четыре раза.

Первые два звонка шли и обрывались на автоответчике. Третий и четвёртый выдали то же самое, что и сейчас, когда она нажала в пятый: аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

По личному делу отпрашиваются на час. На два. Максимум на полдня, и то предупреждают.

Ксюша постояла у стойки, глядя на тёмное окно, и пошла в ординаторскую.

Денисов сидел над реестрами и при её появлении не поднял головы.

— Кирилл Андреевич, — обратилась она.

— Да?

— Где Саня?

Он перевернул страницу.

— Он по моему поручению ушёл, — сказал Денисов. — Я его отправил. Скоро будет.

Ксюша молчала пять секунд.

— По какому поручению?

— По хозяйственному, — Денисов перевернул ещё страницу, хотя было видно, что он на ней ничего не прочитал. — Забрать… уточнить по поставке. Расходники.

— Расходники приходят в четверг курьером.

— Не эти.

— А какие?

Денисов посмотрел в папку, поискал что-то в другой, и стало окончательно ясно, что врать этого человека жизнь не научила. Он умел молчать, умел говорить неудобную правду ровным голосом и умел стоять на своём перед инспекцией, а врать не умел совсем.

— Ксюша, — сказал он. — Он взрослый человек.

— Он не отвечает с двух часов дня.

— Телефон сел значит.

— Вот! — Ксюша шагнула вперёд и упёрлась ладонями в стол. — Вот именно! Телефон сел, да? Хорошо. А почему он сел?

— Потому что он его не зарядил.

— Потому что он за ним не следил, — сказала Ксюша. — Кирилл Андреевич, вы поймите. Он за телефоном следит всегда. Всегда. У него зарядка в куртке, вторая в клинике, третья у меня в ящике. Он в жизни не даёт ему сесть, потому что боится пропустить, когда что-то понадобится. А если он не следил за телефоном полдня, значит, ему было не до телефона. А если ему было не до телефона…

Она замолчала и договорила тише:

— Значит, случилось что-то.

Денисов снял очки.

— Он мне три смайлика в час шлёт, — сказала Ксюша. — Всегда. Просто так, ни о чём. Утром цветочек, к обеду чашку, вечером какую-нибудь ерунду с котом. Я даже не отвечаю на половину. А сегодня с двух часов ничего.

— Может, он…

— Четыре часа, Кирилл Андреевич. Четыре с половиной!

Денисов положил очки на реестр.

— Никакого поручения не было, — признался он. — Он отпросился по личному делу, на два часа. Я не спрашивал, по какому.

Ксюша выпрямилась.

Это было хуже, чем поручение. Оно означало бы, что Саня где-то ходит по адресам и разговаривает с поставщиками. Личное дело в исполнении Сани Шестакова означало ровно одно.

Она знала его биографию не в подробностях, но в общих чертах знала её вся клиника. Год назад этот человек носил чужие свёртки, не зная, что в них, и приносил в клинику проблемы, которые Михаил Алексеевич потом разгребал вручную, включая ту историю с яйцом в желудке пухлежуя и с бандитами.

— Я его сама найду, — сказала Ксюша.

— Как?

— Не знаю ещё.

Она вышла в холл и набрала снова.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Ксюша осталась стоять у окна, прижав телефон к груди обеими руками. За стеклом двор был пустой, фонарь у крыльца горел, и на асфальте лежало жёлтое пятно, в котором ничего не происходило.

По полу от стойки к ней потекла узкая тень.

Шипучка добралась до её ноги, поднялась по кроссовку и легла поперёк стопы, растёкшись, как это делают мимики, когда хотят занять максимум площади соприкосновения. Кислотные железы у неё были закрыты. Она просто лежала на ноге у хозяйки и не двигалась.

— Я знаю, — сказала Ксюша. — Я тоже.

Промзона за кольцевой веткой начинается сразу за автобусным разворотом.

Шли туда пешком, минут двадцать, и всю дорогу Саня слушал.

Дело оказалось простое и старое, как этот район. У ребят с их двором были собачьи бои. Не арена, не лига, даже не ставки в приложении, а подвал под гаражами, яма два на три, сетка по краю и человек с тетрадкой, куда записывают, кто сколько поставил. Восемь лет так, и всё тихо.

Полгода назад в район зашли чужие. Со своими бойцами, со своим человеком с тетрадкой и с предложением работать вместе, где «вместе» означало, что деньги считает чужой.

Договориться не вышло. Хотя по сути, договариваться нормально, судя по тому, как они это рассказывали, никто особо и не пробовал.

— Стрелка сегодня, — сказал здоровый. — Порешаем, чей район. Спокойно, без кипиша, там пацаны с понятиями.

— А я вам зачем? — Саня сделал вид, что не понимает.

— Так, а ты у нас теперь свой ветеринар! — обрадовался кривоногий. — Прикинь, как звучит. У них никого, а у нас личный доктор. Пусть посмотрят.

— Я не доктор.

— Да не парься, тебе говорить ничего не надо. Постоишь рядом, посмотришь умно, — Здоровый хлопнул его по спине. — И это, глянешь нашего заодно. Смурной он какой-то перед боем. Второй день не жрёт нормально.

Пса держали в кирпичной пристройке у бывшей котельной.

Его вывели на цепи, и Саня увидел, что это огромная лохматая псина неопределённой породы, килограммов под шестьдесят, с рваным ухом, с проплешинами на боках и со шрамами по всей морде, старыми и белыми.

Пёс вышел, встал и опустил голову.

Год назад Саня посмотрел бы и сказал: здоровый кабан, страшный. Год назад он вообще не знал, куда у собаки глядеть.

Сейчас он смотрел не туда, куда смотрели остальные.

Правая задняя не догружена. Пёс стоял, перенеся вес на три лапы, и правую ставил на землю только пальцами, коротко, и тут же снимал. Хромота не от свежей травмы, потому что такую видно по тому, как зверь дёргается. Так стоят, когда болит давно и постоянно.

Глаза мутные, с плёнкой в углах. Нос сухой и горячий на вид даже отсюда. Шерсть на боках стоит дыбом клочьями, а под шерстью, у рёбер, видно, как часто ходит грудная клетка. Саня посчитал, как учили: примерно сорок в минуту, при норме двадцать с небольшим.

Пёс дышал открытым ртом на холодном воздухе, и с языка у него капало.

— Его надо к врачу, — сказал Саня.

— Чё?

— К врачу, говорю. Прямо сегодня.

Здоровый оглянулся на пса, после на Саню.

— Да ты чё, Санёк. Он у нас железный, он в прошлом месяце…

— У него температура, — сказал Саня. — Высокая. Он лапу не ставит, значит, болит давно. Дышит вдвое чаще нормы, а тут не жарко. И он второй день не жрёт, вы сами сказали. Это не «смурной». Это больной.

Он говорил и сам себе удивлялся.

Слова шли не как у него обычно — с прибаутками, с «короче», с жестами. Слова шли ровно и по порядку, потому что он их слышал по десять раз в неделю: сначала что видим, дальше что это значит и что делать. Так говорит Михаил Алексеевич над столом. Так говорит Смолина, когда докладывает. Так теперь, оказывается, говорил и он.

— Если вы его сегодня выставите, — сказал Саня, — вы его добьёте. Он не выдержит.

Кореша переглянулись.

— Да не жужжи ты, — сказал кривоногий, и в голосе у него уже не было прежней радости. — До после стрелки дотянет. Нам сегодня бабки забрать, а там лечи хоть до Нового года.

— Он не дотянет.

— Дотянет.

Саня стоял и смотрел на пса.

Дальше можно было сделать одно из двух.