— Не будет, — согласилась Смолина.

Феликс помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы стало ясно: сейчас он перейдёт к главному.

— Следовательно, вы пострадавшая сторона, — сказал он. — От имени первичной профсоюзной организации личного состава Покровского пет-пункта предлагаю вам вступить в её состав.

Смолина отложила ручку.

Смеяться она не стала. Над комендантом смеются один раз, а потом перестают, потому что он всегда прав по форме и почти всегда прав по существу.

— Не могу, — сказала Смолина.

— Основание? — спросил Феликс.

— Я старший врач, — сказала она. — Кроме Михаила Алексеевича в этом здании нет никого, кто по должности стоит выше меня. Я подписываю назначения, распределяю приём и веду отчётность по своему направлению.

— Это не основание для отказа.

— Это основание, — сказала Смолина. — Де-факто я представитель работодателя. Человек, который отдаёт распоряжения работникам, не может состоять в профсоюзе этих же работников. Он будет представлять обе стороны сразу и в первом же споре окажется против самого себя.

Феликс наклонил голову.

— Уточняю, — сказал он. — Запрет юридический или моральный?

— Оба, — сказала Смолина.

Пауза вышла долгая.

Ответ комендант обдумывал всерьёз. Лазейку он в нём не искал, хотя поискать было можно, и это Смолина оценила отдельно, потому что человек, который в такой момент начинает торговаться, разговора не заслуживает.

— Аргумент принимается, — сказал Феликс. — Профсоюз снимает предложение.

— Спасибо.

— Прошу занести в журнал.

Смолина взяла ручку.

— Диктуй, — сказала она.

— «Профсоюзная организация направила приглашение о вступлении. Приглашённая сторона отклонила его в связи с конфликтом интересов, обусловленным должностным положением. Претензий к отклонившей стороне организация не имеет».

Она записала это дословно, поставила время и подпись и развернула журнал к нему, потому что читать он умел лучше, чем большинство людей полагает возможным для совы.

Феликс прочитал и остался доволен.

— Комендант, — сказала Смолина.

— Слушаю.

— Почему ты пришёл с этим ночью?

Феликс не ответил сразу.

Он посмотрел в тёмное окно и снова на неё, а Смолина за эти секунды успела подумать, что вопрос вышел бестактный и лучше бы она его не задавала.

— Потому что ночью человек отвечает честнее, чем днём, — сказал комендант.

— Это наблюдение или правило?

— Наблюдение, — сказал Феликс. — Я веду его с первого дня службы. Днём человек в этом расположении отвечает так, как ему удобно перед остальными. Ночью остальных нет, и он говорит так, как думает. Это моё единственное преимущество перед руководством, и я им пользуюсь.

Смолина посмотрела на него.

— То есть ты выбираешь время, когда с человеком имеет смысл говорить.

— Так точно.

— Это, комендант, называется тактика.

— Это называется служба, — сказал Феликс.

Он снялся со спинки стула, поднялся на антресоль и там развернулся к двери.

Смолина посидела ещё немного и закрыла журнал.

— Если бы могла, вступила бы, — сказала она тихо, скорее себе, чем ему.

С антресоли не донеслось ни звука, и она так и не узнала, услышал он или нет.

Смену Смолина сдавала в половине девятого, и по ней было видно всё.

Она держалась ровно, говорила по делу и ни разу не зевнула, и именно это меня и насторожило, потому что человек, который на исходе суток без сна выглядит собранным, обычно уже не контролирует, сколько именно он не спал.

— Третья пустая, — сказала она, положив журнал. — Отметки все, обход каждые два часа, изменений нет. Нюша поднималась в три, попросила воды и ушла спать.

— Что-нибудь заметили? — спросил я.

— Ничего, — сказала Смолина. — Абсолютная тишина.

Я закрыл журнал.

— Езжайте домой, — сказал я.

— Я до обеда останусь, у меня три повторных.

— Повторных ваших я приму сам, — сказал я. — Екатерина Андреевна, вы легли позавчера в девять, встали в три и с тех пор на ногах. Это тридцать часов с одним перерывом на переодеться.

— Двадцать девять.

— Тем более, — сказал я. — Домой. Появляться раньше восьми вечера я вам запрещаю, и это не просьба.

Смолина посмотрела на меня.

Спорить она умеет так, что после хочется извиниться первым, и я приготовился, но она вдруг кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — В восемь.

— В восемь.

Она собрала сумку и в дверях остановилась.

— Михаил Алексеевич, — сказала Смолина. — В журнале есть запись про профсоюз. Прочитайте, чтобы вас это не застало врасплох.

— Уже прочитал.

— И?

— И я ничего не скажу, — сказал я. — Это ваше дело.

Она вышла, и я подумал, что за последние дни это второй раз, когда я решаю ничего не говорить, и оба раза это оказывается правильно.

Сверху раздалось хлопанье крыльев.

Феликс спустился к стойке, держа в клюве сложенный вдвое лист, и положил его передо мной с той аккуратностью, с какой кладут документ, а не бумажку.

Лист был исписан рукой Денисова.

«Требование первичной профсоюзной организации личного состава Покровского пет-пункта. Об оплате несения поста единицей „Пуховик“ в субботу. Основание: привлечение к несению службы по распоряжению руководства учреждения. Форма компенсации: натуральная. Расчёт прилагается».

Расчёт действительно прилагался.

Ниже шла таблица, тоже рукой Денисова: продолжительность поста в часах, коэффициент за работу в выходной день, итог, переведённый в яблоки по курсу, который они, судя по всему, вывели сами.

— Кирилл это писал под диктовку? — спросил я.

— Кирилл Андреевич оформлял, — сказал Феликс. — Формулировки мои, расчёт его. Он отказался считать в эклерах и потребовал единой натуральной единицы. Мы приняли яблоко.

— Разумно.

— Он предупредил, что участие в оформлении не означает поддержки требования, — добавил комендант. — Это внесено отдельной строкой внизу.

Я перевернул лист.

Строка была внизу и действительно отдельная: «Оформлено дежурным по учреждению по просьбе обратившейся стороны. Позицию учреждения не выражает».

— Рассмотрю вечером, — сказал я.

— Срок? — спросил Феликс.

— Сегодня, — сказал я. — До конца дня получишь ответ. Сейчас у меня два дела, которые двигать нельзя, и профсоюз в них не входит.

— Принято.

Он поднялся на антресоль, и в этот момент из-за стойки вышла Любовь Степановна с журналом записи.

— Михал Алексеич, — сказала она. — Антонина Петровна на десять.

— Помню.

— Я ей приданое собрала, — сказала Люба. — Лоток пластиковый, витамины, сверчков на две недели в контейнере и памятку надо ещё, Ксюша напишет.

— Напишет, — сказал я. — Ксюша, слышала?

Ксюша стояла у кофейника с чашкой в руках и не двигалась.

— Михаил Алексеевич, — сказала она.

— Что?

— А геккона в подсобке нет.

В холле стало тихо.

— С какого времени? — спросил я.

— Я не знаю, — сказала Ксюша. — Я его вчера в обед видела в последний раз, он в решётке лежал, я в подсобку заходила за пелёнками и посветила фонариком, чтобы проверить. Он был. А сегодня утром я пришла, посветила, и его нет.

— Ты искала?

— Я посветила и всё, — сказала она. — Я думала, он глубже забился. А потом Люба сказала про десять часов, и я пошла посмотреть нормально, и его там нет совсем.

Саня уже стоял в дверях с грелкой в руках.

— Так, — сказал я. — Слушаем задачи. Саня, грелку готовь, она понадобится в любом случае. Ксюша, садись и пиши памятку, спокойно и подробно, как будто ничего не происходит.

— Я лучше искать буду.

— Ты будешь писать памятку, — сказал я. — Кирилл, у тебя второй ответ Комаровой, и он важнее геккона, потому что срок горит, а геккон в здании.

— Вы уверены? — спросил Денисов.

— Проверю через пять минут, — сказал я и пошёл в подсобку.