«Александр, я тебя слышу», — сказал он.

— Извините, — сказал Саня.

«Ничего. Я тоже смеялся бы».

Я подошёл ближе и присел на корточки в полуметре от бока.

Снимать геккона голыми руками нельзя, и по двум причинам сразу. Первая: у меня руки холоднее, чем-то, на чём он лежит, и разница в градусах для него это сигнал тревоги. Вторая, и главная: у пепельных гекконов хвост при испуге отходит мгновенно, а отрастает потом три месяца, и отрастает короче.

— Саня, — сказал я. — Полотенце из стерилизационной, маленькое. Прогрей его под краном и отожми досуха.

— Насколько горячей?

— Чтобы руке было приятно, но не жгло.

Он принёс полотенце через две минуты.

Я развернул его на ладони, дал ткани секунду, чтобы отдать лишнее тепло воздуху, и стал подводить руку сбоку, снизу вверх, вдоль пластины.

Двигался я медленно. Настолько, что через полминуты у меня заныло предплечье, но в такой работе всё решает равномерность: зверь отзывается не столько на приближение, сколько на его рывок.

Геккон приоткрыл один глаз.

Я остановился и подождал, пока он его закроет.

Потом подвёл полотенце вплотную, коснулся им кончика хвоста и всей нижней части тела, и когда он почувствовал под собой тёплое, он сделал то, что делают все ящерицы: переступил на новую поверхность сам, не отрывая от старой всех лап сразу.

Через восемь секунд он был у меня в ладони.

Я подвернул край полотенца, накрыв его сверху, и выпрямился.

«Ловко», — сказал Вэллор.

— Опыт, — сказал я.

«Оставьте его здесь».

Я посмотрел на дракона.

Сказал он это ровно, без всякого нажима, и именно поэтому я сначала промолчал.

«Он тёплый, — сказал Вэллор. — Не в смысле температуры, температура у меня своя. Он тёплый в другом смысле…»

— Я понимаю, — сказал я.

«Понимаешь?»

— Понимаю, — сказал я. — Ты сидишь тут один, за стеной, и слышишь всё, что происходит снаружи, но не участвуешь ни в чём. Я знаю, чего это стоит, и я не притворяюсь, что не знаю.

Дракон молчал.

— И всё-таки его ждут, — сказал я. — Через полчаса сюда приедет женщина семидесяти лет, которая его ждёт. Она уже Семёнычем его назвала, в честь покойного соседа, который любил сладости и тепло, как и он.

«И что у неё есть, чего нет у меня?»

Вот на это отвечать надо было честно, потому что дракон отличает жалость от аргумента лучше, чем большинство людей.

— У неё есть окно, — сказал я. — Батарея, на которую можно лечь. Лампа, под которой греются днём. Миска, которую наполняют по часам. И человек, который будет разговаривать с ним вслух каждый день, даже зная, что он не ответит.

«А здесь?»

— А здесь купол, — сказал я. — Здесь тридцать восемь градусов и ты. Тебе он нужен, ему ты нравишься, и я это вижу. Но кормить его ты не сможешь, и на одном тепле он проживёт месяца три.

Вэллор снова помолчал.

«Хорошо, — сказал он. — Забирайте».

— Спасибо.

«Передайте ему, — сказал дракон, — что место на моём боку за ним сохраняется».

— Передам, — сказал я и не стал уточнять, что геккон человеческой речи не понимает, потому что это было бы мелко.

Дальше я занялся тем, ради чего, собственно, и открывали стену.

Щель я нашёл за полторы минуты.

Она была там, где купол примыкает к старой кирпичной кладке, в дальнем углу, у самого пола. Кварцевое основание стоит на подставке, а та упирается в кладку, и в этом месте старый кирпич выкрошился, оставив продольную полость сантиметров сорок длиной.

Ширина у неё была в палец.

Я посветил в неё фонариком и увидел свет с той стороны, из подсобки.

— Саня, — позвал я. — Иди сюда и посмотри.

Он вошёл и посмотрел.

— Ух, — сказал Саня. — Это же сквозняк.

— Это сквозняк, звук и фон, — сказал я. — Через эту дырку у нас с тобой ушла половина смысла всей стены. Дому сто лет, кладка старая, а мы поставили рядом источник, который держит тридцать восемь градусов и влажность. Кирпич такого не любит, он от этого разрушается быстрее.

Саня потрогал полость пальцем.

— Заделать надо, — сказал он.

— Заделать намертво, до пятницы, — сказал я. — Раствор бери ремонтный, быстротвердеющий, у Алишера был мешок. Заполняй в два приёма, с проливкой, и не халтурь в дальнем конце, туда неудобно лезть, и именно поэтому туда никто не лезет.

— А это закроет фон?

— Не закроет, — сказал я честно. — Фон идёт сквозь кирпич, ему щель не нужна. Мы уберём сквозняк, уберём звук и уберём вот этот прямой канал, по которому проходит зверь размером с ладонь. Гадицкий всё равно услышит.

— Тогда зачем?

— Затем, что это дырка в стене, за которой лежит дракон, — сказал я. — Она мне не нравится сама по себе, безо всякого Гадицкого.

Антонина Петровна приехала ровно в одиннадцать.

Приехала она на такси и вышла из машины с тремя вещами: сумкой с рынка, из которой торчал пучок укропа, пластиковой переноской и свёрнутым пледом под мышкой.

— Здравствуйте, Михаил, — сказала она. — Я плед взяла, чтобы ему в машине не дуло.

— Здравствуйте, — сказал я. — Проходите, он в смотровой.

Была она маленькая, в бежевом пальто, с той аккуратной причёской, которую пожилые женщины делают раз в неделю и потом берегут. Переноску она несла обеими руками, хотя внутри было пусто.

В смотровой я включил лампу и подвинул к столу стул.

— Садитесь, — сказал я. — И положите руки на стол, ладонями вверх.

— Зачем?

— Он будет садиться на ладонь, — сказал я. — Ему нужно, чтобы ладонь была тёплая и не двигалась.

Антонина Петровна села и положила руки.

Руки у неё были сухие, с проступившими венами и с коротко стриженными ногтями, и лежали они на столе спокойно, потому что человек, который тридцать лет что-то делает по хозяйству, руками владеет лучше, чем думает.

Геккона я принёс в том же полотенце.

— Готовы?

— Ой, — сказала она. — А он меня не испугается?

— Он уже сидит у вас в ладони и греется, — сказал я.

Она посмотрела вниз.

Пепельный геккон стоял у неё на ладони, всеми четырьмя лапами, развернувшись мордой к запястью, и хвост его лежал вдоль её пальцев.

Перебрался он туда, пока я говорил.

— Ой, — повторила Антонина Петровна совсем тихо. — Он тёплый.

— Это вы тёплая, — сказал я. — У вас руки сухие и тёплые, поэтому он пошёл сразу. С холодными руками я бы вас к нему не подпустил, он бы дёрнулся.

Она сидела не шевелясь и смотрела на свою ладонь.

Времени я ей дал столько, сколько потребовалось, а это около полутора минут, и когда она подняла голову, глаза у неё были мокрые.

— Он маленький какой, — сказала она.

— Он взрослый, — сказал я. — Просто вид такой.

Потом она вытерла глаза свободной рукой и достала из сумки два листа.

Листы были исписаны с обеих сторон.

— Я вопросы записала, — сказала она виновато. — Вы не сердитесь, я много написала. Я вчера полночи сидела.

— Читайте, — сказал я и сел напротив. — Мы никуда не торопимся.

Разбирали мы её список сорок минут.

Чем кормить и как часто. Где брать сверчков, сколько они стоят и почему нельзя фарш. Какая нужна лампа, обычная или специальная, и сколько часов в день ей гореть. Как быть, если зверь два дня не ест, и как быть, если он линяет. Ставить ли террариум на подоконник, когда окно выходит на юг. С какого возраста его можно давать в руки внукам.

Отвечал я подробно, потому что человек, который написал два листа вопросов, эти ответы запомнит.

Ксюша принесла памятку.

Памятку она написала на двух страницах, крупным шрифтом, с разбивкой по дням недели и с телефоном клиники в шапке, и Антонина Петровна прочитала её при нас целиком, шевеля губами, и в двух местах попросила пояснить.

— Теперь главное, — сказал я, когда список кончился.

Она отложила листы.

— Слушаю.

— Этот зверь нелегальный, — сказал я. — У него нет паспорта, нет чипа и нет владельца по документам. Вид у нас не зарегистрирован, происхождение неизвестно, и оформить его сейчас невозможно.