Все замолчали.

— Разбираем как врач, а не как работодатель, — сказал я. — Нюша, слушай внимательно.

— Слушаю, — сказала она с обидой.

— Это не компенсация, — сказал я. — Это лечебное питание по показаниям, и то, что мы записали его в протокол как форму компенсации, сути не меняет.

— Какое ещё лечебное? — спросила она.

— У Паскаля больная поджелудочная, — сказал я. — После истории с лукумом у него был острый приступ, и он неделю сидел на воде и рисе. Ему нельзя сахар, жир и нельзя ничего из кондитерского. Запечённая тыква без масла для него единственная сладкая вещь, которую он может есть, не рискуя лечь снова.

Нюша молчала.

— А у тебя, — продолжил я, — диета по печени. У мини-пигов ожирение печени идёт по породе, у тебя в анализах уже есть цифры, которые мне не нравятся. Тыква содержит сахара. Немного, но содержит, и в твою недельную норму она не помещается.

— То есть мне нельзя, потому что я больная, — опечалилась Нюша.

— Тебе нельзя, потому что я не хочу, чтобы ты стала больной, — сказал я. — Это разные вещи, и ты сейчас притворяешься, что не понимаешь разницы.

— Комендант? — спросила Нюша, и в голосе у неё была последняя надежда.

Феликс спустился на спинку стула.

— Квалификация верная, — сказал он.

— Что⁈ — спросила она.

— Довожу до сведения, — сказал комендант. — Профсоюз признаёт медицинские ограничения, установленные лечащим врачом, обязательными и не подлежащими обсуждению в рамках трудового спора. Требование единицы «Свинья» о распространении на неё выплаты, назначенной по медицинским показаниям, отклоняется как необоснованное.

Нюша посмотрела на него.

— Предатель, — сказала она.

— Председатель, — поправил Феликс.

Она развернулась и ушла в дальний угол холла, там легла мордой к стене.

Паскаль доел четвёртый кубик.

— Я, между прочим, могу поделиться, — сказал он.

— Не надо, — указал я. — Ей действительно нельзя.

— Я не ей. Я в принципе.

Люба закрыла контейнер, отнесла его к холодильнику и вернулась с блюдцем, на котором лежали три ломтика огурца.

Она молча поставила блюдце перед свиньёй в углу.

— Это что? — спросила Нюша, не поворачиваясь.

— Та огурец, — сказала Любовь Степановна. — Ноль калорий, ешь сколько хочешь. Красиво порезала, между прочим.

Нюша повернулась, посмотрела на блюдце и съела огурец.

— Ладно, — сказала она. — Но обида остаётся.

— Пусть остаётся, — сказала Люба.

Денисов дождался, пока в холле станет тише, и подошёл ко мне с папкой.

— Между делом, — сказал он. — Второй ответ Комаровой готов. Четыре листа, две ссылки на приказ, приложения на шесть страниц. Уходит сегодня, курьером с отметкой о приёме на копии.

— Срок? — спросил я.

— Пять дней, — сказал Денисов. — Уложились с запасом. Подпишите.

Я подписал.

Список вопросов мы сели писать в половине четвёртого.

Денисов принёс распечатку с моими набросками, положил её на стол, надел очки и сразу же начал вычёркивать.

— Это не вопрос, — сказал он.

— Который? — спросил я.

— Первый, — сказал Денисов. — «Работает ли ваш метод на сетях больше трёх стволов». Михаил Алексеевич, на такой вопрос отвечают «да» или «нет», и оба ответа вам ничего не дадут.

— Мне нужен факт, — сказал я.

— Вам нужно, чтобы он заговорил, — сказал Денисов. — Формулируйте так, чтобы он не мог ответить одним словом. Не «работает ли», а «на каком стволе у вас начинался каскад».

Я посмотрел на него.

Вот эту вещь я знал прекрасно, знал лет сорок и сам объяснял её ординаторам, а сейчас сидел и делал ровно ту ошибку, от которой предостерегал.

— Пиши, — сказал я.

Писали мы час.

Из шестнадцати моих набросков он оставил четыре и все их переписал, а к концу у нас получилось девять вопросов, каждый из которых начинался со слов, требующих рассказа.

Три из них были главные.

«На каком по счёту стволе у вас начинался каскад в тридцати одном случае? Сколько раз это был второй, сколько третий, сколько дальше?»

«Сколько точек разрыва вы держали одновременно, и на какой точке вы теряли контроль?»

«Чем вы фиксировали момент срыва? Эфирографом, приборами или глазами оператора?»

— Последний зачем? — спросил я.

— Затем, что от этого зависит достоверность всей его статистики, — сказал Денисов. — Если он фиксировал глазами, то его тридцать одна операция это тридцать один рассказ. Если прибором, то это данные, и на них можно сослаться в протоколе перед комиссией.

— Ты растёшь, — сказал я.

— Я читаю нормативку по ночам, — чуть улыбнулся Денисов. — Это даёт побочные эффекты.

Список он переписал и убрал в папку.

— Теперь вторая задача, — сказал я.

— Фон, — сказал Денисов.

— Да, — подтвердил я. — Пуховик закрывает вход и первые часы, дальше дыра. Нам нужен на субботу мощный законный источник, который перекроет всё здание целиком и на весь день.

— Где мы его возьмём? — спросил Денисов.

Я достал телефон.

Гольдман снял трубку, по фону было слышно, что он в машине.

— Михаил Алексеевич! — сказал он. — Рад слышать, что у вас?

— Просьба, — сказал я. — Нужен пет на субботнее утро. Не пациент. Мне нужен зверь с максимально мощным Ядром и с идеальными документами, который просто побудет у меня в клинике несколько часов.

В трубке помолчали.

— Максимально мощным это насколько? — спросил Гольдман.

— Насколько получится, — сказал я. — И бумаги должны быть безупречные, потому что смотреть на него будет человек, который в этом понимает.

— Объяснять будете? — спросил он.

— Не буду, — сказал я.

— Тогда не спрашиваю, — сказал Гольдман, и вот за это я его и ценю. — Есть такой. Бык-тяжеловоз, четвёртый уровень, кличка Титан. Принадлежит частному охранному предприятию, они его держат для расчистки эфирного контура на объектах.

— Расскажите про него, — сказал я.

— Зверь абсолютно законный, — сказал Гольдман. — Чип, паспорт, страховка, допуск на работу в жилой зоне, ежегодная аттестация. Бумаги у них в порядке, потому что с их клиентурой иначе нельзя.

— Уровень точно четвёртый? — спросил я.

— Четвёртый по аттестации, — сказал Гольдман. — Но вы поймите разницу. Ваш барс четвёртого уровня это хищник среднего размера с плотным ровным фоном. А это бык весом под тонну, у которого Ядро работает на расчистку, то есть он умеет давить собой чужой фон. Он фонит как трансформаторная будка, делает это он специально, это его работа.

Я закрыл глаза и представил себе, как это выглядит с крыльца.

Выходило хорошо.

— Он мне подходит, — сказал я. — Что для этого нужно?

— Я договорюсь, — сказал Гольдман. — Они мне должны за прошлый год. Скажу, что зверю нужен плановый осмотр в частной клинике, это даже правда, у него срок подходит. Приедет к десяти.

— К десяти хорошо, — сказал я. — И мне нужно, чтобы он стоял у меня до вечера.

— До вечера? Осмотр там на час.

— Осмотр на час, — сказал я. — Оформим полную диагностику с наблюдением, эфирограф в двух режимах, повторный контроль через четыре часа после нагрузки, письменное заключение. Это законная процедура, и она честно занимает день.

— Они за такое платить не станут, — обозначил он.

— Я не выставлю счёт, — сказал я. — Всё за мой счёт, а заключение они подошьют к следующей аттестации.

— Тогда согласятся, — сказал Гольдман. — Они за бумагу удавятся. Теперь предупреждения. Записывайте, Михаил Алексеевич, это серьёзно.

Я взял ручку.

— Первое, — сказал он. — Водят его двое. Всегда, это условие ЧОПа, и вы их не переспорите. Оба здоровые, в форме, и они будут стоять рядом с ним всё время.

— Принято.

— Второе. В дверь он проходит не во всякую. Померьте свой проём, если меньше метра десяти, он не войдёт.

— Померяю.

— И третье, — сказал Гольдман. — Самое главное. Бык органически не переносит птиц.