— Распишитесь в ознакомлении, — сказал Феликс и указал на журнал, который непонятно как сюда притащил.

Я расписался.

— Теперь по существу, — сказал я, откладывая ручку. — Требование по Пуховику. Ты просил ответ до конца дня.

Комендант подобрался.

— Слушаю, — сказал он.

— Требование удовлетворяю. Пост в холле в субботу засчитывается как рабочая нагрузка, я это подтверждаю письменно.

— В яблоках? — уточнил Феликс.

— Нет, — сказал я. — И вот почему. Пуховик снежный барс с четвёртым уровнем, у него свой рацион, рассчитанный по весу и по нагрузке, яблоки в этот рацион не входят. Компенсировать ему пост едой я не могу.

— Тогда какая форма?

— Свободный вечер воскресенья, — сказал я. — С шести и до утра он не выходит на пост, никто его не зовёт и не трогает. И никаких тренировок, он уже поди от них устал, они ведь не прекращались. Плед остаётся при нём. Место он выбирает сам, включая моё кресло.

Феликс подумал.

— Форма нестандартная, — сказал он.

— Форма соответствует потребностям работника, — отчеканил я. — Именно так и надо считать компенсацию, а не по единому курсу в яблоках.

— Довод принимается, — сказал комендант. — Оформляю как удовлетворённое полностью.

— Оформляй.

Первую отметку я поставил в одиннадцать сорок.

Дальше пошла ночь, она была совершенно пустая. Три обхода, ровное дыхание в стационаре, Паскаль на грелке, Феликс на спинке стула, Пуховик у двери в палату.

В час ночи из коридора раздался крик.

— Началось! Я чувствую! — кричала Нюша из коридора. — Началось, началось, оно опять!

Я вскочил, опрокинув стул.

Дальше работал. Я поднял Пуховика, обошёл стационар и изолятор, проверил каждого зверя, посчитал дыхание у Киселя и у Кувалды. Барс всё это время шёл рядом и ни разу не встал, хотя чужое он чует раньше меня. Потом я вышел на крыльцо и постоял там какое-то время, слушая улицу.

Улица была пустая.

Я проверил замки на обеих дверях, обошёл окна и вернулся в холл, где Феликс уже сидел на спинке стула в полной готовности, а Паскаль стоял на грелке на всех четырёх лапах.

Нюша стояла посреди прохода.

— Рассказывай, — сказал я.

Она молчала.

— Нюша, — сказал я. — Что ты почувствовала?

— Ничего, — сказала она.

В холле стало очень тихо.

— Совсем ничего? — спросил я.

— Совсем, — сказала Нюша. — Михаил Алексеевич, я соврала.

Я поставил стул на место и сел.

— Продолжай, — сказал я.

— Мне было скучно, — сказала Нюша очень тихо. — Я лежала и не спала, я подумала, что если будет ночной подъём, то мне положено большое яблоко. По правилам. Мы же вчера договорились, что за подъём выдают целое.

— И ты решила устроить подъём? — спросил я.

— Я решила, что немножко можно, — очень честно сказала Нюша. — Я думала, вы посмотрите, ничего не найдёте, и всё. И яблоко.

Феликс на спинке стула шевельнулся.

— Молчи, — сказал ему я.

Комендант не сказал ни слова.

Я слез со стула и сел перед свинкой на корточки, чтобы наши головы оказались на одном уровне.

— Слушай меня внимательно, — сказал я. — Запомни навсегда.

Нюша смотрела в пол.

— Тревога работает один раз, — сказал я. — Не в том смысле, что её можно объявить только однажды. В том смысле, что у неё есть одна ценность, и эта ценность в том, что ей верят.

— Я поняла, — ответила она.

— Ты не поняла. Дальше самое важное. Если ты будешь поднимать нас ради яблока, то через три раза случится одна из двух вещей. Либо в ту ночь, когда сигнал придёт по-настоящему, тебе не поверят и потеряют пятнадцать минут на сомнения, и этих пятнадцати минут может не хватить.

— А вторая?

— А вторая хуже, — сказал я. — Мне придётся бежать все равно проверять. Каждый раз. Потому что я не могу позволить себе решить, что вот эта тревога ложная, а я на всякий случай досплю. Это моя работа, и я её сделаю даже тогда, когда буду точно знать, что ты врёшь.

Нюша подняла голову.

— То есть я вас всё равно подниму, — сказала она.

— Всё равно поднимешь, — ответил я. — И на четвёртый раз я приду к тебе злой и невыспавшийся, вот тогда я тебе что-нибудь скажу такое, чего говорить не хотел. И за ложный вызов уже не будет яблока.

Она заплакала.

Плачет мини-пиг некрасиво и громко, Паскаль отвернулся, а Феликс стал смотреть строго в окно.

— Простите, — сказала Нюша. — Простите, я не подумала. Я правда не подумала, что вы всё равно побежите.

— Я знаю.

— Я больше не буду, — сказала она. — Никогда. Совсем.

— Верю.

Она вытерла морду о собственное плечо, что у неё выходило плохо, и повернулась к антресоли.

— Комендант, — сказала Нюша. — Занеси в журнал.

— Что занести? — спросил Феликс.

— Ложная тревога, — сказала она. — В час ночи. Объявила единица «Свинья». Созналась сама, через две минуты. Так и пиши: созналась сама.

Феликс посмотрел на меня.

Я кивнул.

Комендант продиктовал Нюше формулировку, чтобы она услышала её целиком, и я записал в журнал под её диктовку всё, включая последнюю фразу.

«Созналась добровольно до начала разбирательства».

— Так честно? — спросила Нюша.

— Да, — сказал я.

Спать она легла в холле, у стойки, потому что в стационар идти отказалась.

Я сидел рядом на полу, пока она не заснула, потому что она ещё дважды поднимала голову и спрашивала, точно ли я не сержусь.

На середине второго раза из коридора вышел Пуховик.

Барс подошёл, обнюхал свинью, посмотрел на меня и лёг рядом с ней, привалившись боком, и после этого она заснула.

Я вернулся за стойку.

«01:40. Ложная тревога, разобрано. Личный состав спит. Изменений нет».

«02:30. Тихо».

«03:30. Тихо. Обход выполнен».

«04:00. Тихо».

В двадцать минут пятого зазвонил дежурный телефон.

Звук в пустом холле оказался такой громкий, что Нюша вскинулась во сне, а Пуховик поднял голову.

Я взял трубку на втором гудке.

— Пет-пункт Покровского.

— Это Роман, — сказал голос. — С Гражданки. Вы меня помните? К нам девушка приезжала, Ксения.

Я сел прямо.

— Помню, — сказал я. — Слушаю вас.

— Он вернулся.

— Когда? — спросил я.

— Минут двадцать назад, — сказал он. — Я услышал, как под окном кто-то скребётся. Вышел, а он просто сидит у подъезда и смотрит на дверь. Как будто ждал, пока я выйду.

— Роман, — сказал я. — Сейчас я задам три вопроса, отвечайте коротко.

— Давайте.

— Ранен? — спросил я.

— Нет. Я его всего осмотрел, фонариком светил. Целый. Ни царапины.

— Истощён? — продолжил я.

— В том-то и дело, что нет, — сказал он. — Он в весе, как был. Даже чистый, представляете? Он четверо суток где-то ходил, а шерсть чистая, только лапы стёртые. И сытый. Я ему миску поставил, он понюхал и не стал.

— Вас узнал? — спросил я.

Пауза в трубке вышла длинная.

— Узнал, — сказал Роман. — Он на имя пришёл сразу, и в квартиру зашёл сам, и на своё место лёг.

— Но? — спросил я.

— Но он ведёт себя не так, — сказал Роман. — Я не знаю, как объяснить. Он меня узнал, а как будто… Он на меня смотрит и не подходит. Раньше он бы уже на коленях лежал, а сейчас лежит в коридоре и смотрит. Он чужой стал. Понимаете?

— Понимаю, — сказал я. — Роман, вы у меня второй с такой проблемой.

— В смысле второй? — спросил он.

— В ту же ночь, что и ваш, из дома за парком ушёл войлочный сурок, — сказал я. — Он вернулся сам, той же ночью, в двадцать минут пятого. Целый, сытый, с равномерно стёртыми лапами. Хозяйка сказала мне про него ровно то, что вы сейчас, узнал и не подошёл.

Роман молчал.

— У вашего лапы тоже стёрты? — спросил я.

— Тоже, — сказал он. — Я ещё удивился, что без порезов.

Я записал это и подчеркнул.

Сурок прошёл дорогу за час двадцать и вернулся в ту же ночь. Зверь с Гражданки шёл четверо суток, и всё это время где-то ел, спал и остался чистым.