Потом сунул туда руки.

Пальцы он поставил с первого раза точно, потому что эту точку знал лучше меня, он рисовал её по памяти на доске четыре часа назад. Сдавил и больше не двигался.

Руки у него не дрожали.

— Держу, — сказал Веня.

Дальше пошли секунды, которые нечем растягивать. Мы стояли втроём и держали. Мониторы орали, анестезиолог считал давление вслух.

Волны били в замкнутых контурах.

Я чувствовал это короткими толчками через сталь зажимов. Первый удар. Второй, слабее. Третий, ещё слабее.

Линия левой головы выровнялась первой.

Она перестала падать на сорока четырёх, постояла и пошла вверх. Через двадцать секунд за ней пошла средняя. Правая держалась дольше всех, дёрнулась дважды и на пятидесяти двух наконец легла в ровную линию.

— Оболочки идут вверх, — сказал Веня. — Пятьдесят пять. Пятьдесят восемь. По всем трём.

Эфирограф перестал давать сплошную полосу и выдал нормальный рабочий рисунок.

— Снимаем по очереди, — сказал я. — Средний. Левый. Ваш последним, Вениамин Сергеевич.

Мы сняли зажимы, сеть сомкнулась обратно, как ей и положено, потоками по трём стволам от общего Ядра. Всё это время осколок бился у меня в другом зажиме, брошенном на край стола, я про него, честно говоря, забыл.

Гидра была жива.

Осколок я взял и бросил в металлический лоток, он звякнул о дно.

Серо- белое, тусклое рисовое зерно с рваным краем. Отдав заряд, эта штука превратилась в кусок минерала.

Восемь дней он шёл к Ядру, едва не убил тонну живого веса и дважды чуть не убил её у меня на столе.

Меньше грамма.

— В контейнер, — сказал я. — Отдельно, подписать, не выбрасывать. Владимир Константинович захочет посмотреть.

Дальше был час обычной работы, я был ей рад.

Стабилизация, контроль потоков по трём стволам каждые пять минут, ревизия петли, где случился каскад. Стенка канала выдержала, чинить оказалось нечего. Дренаж и послойное ушивание обоих доступов, на первом я провозился дольше, потому что ткани у бойцовой гидры плотнее и швы ложатся на них хуже.

Через сорок минут анестезиолог сказал:

— Давление в норме.

За весь вечер это была самая длинная его фраза.

Последний узел я завязал в двадцать минут первого. Выпрямился, снял перчатки и понял, что моя спина в районе поясницы находится в состоянии, о котором в двадцать один год знать не полагается.

Веня отошёл от стола. Он прислонился спиной к кафелю, дальше его медленно повело вниз. Он сполз по стене и сел на пол операционной, вытянув ноги, в халате не по размеру с руками, поднятыми перед собой, потому что перчатки на нём были грязные, а куда их деть, он в этот момент сообразить не мог.

Веня посмотрел на свои ладони.

— Теперь можно спокойно умереть, — сказал он.

Слева от меня кто-то фыркнул. Это был один из молчаливых бригадных, тот, что стоял на ретракторе. Он фыркнул коротко, одобрительно, и тут же снова занялся своим делом, но за весь вечер это был первый звук, который кто-то из них издал не по работе.

Дверь наблюдательной открылась.

Три с лишним часа Дронов простоял за стеклом, положив руки на поручень, и ни разу не постучал в переговорное устройство. Сейчас он подошёл к столу, взял контейнер и стал долго разглядывать осколок, он поворачивал его то одним боком, то другим, я не мешал.

Потом он поставил контейнер на место и посмотрел на гидру. На три шеи, уложенные по секциям, на ровные линии мониторов и закрытые доступы. На сидящего у стены Веню.

Потом на меня.

Он молчал.

Днем в кабинете он тоже молчал, но только чтобы я начал заполнять пустоту и сказал лишнее, этот приём я узнал ещё тогда. Сейчас выдавливать из меня было нечего. Ему просто оказалось нечего добавить к тому, что лежало на столе.

Я в своей жизни стоял по обе стороны такого молчания.

— Разговор, сейчас, — сказал Дронов. — Идёмте.

Яму освещали двумя фонарями на аккумуляторах, поставленными на крыши гаражей.

Она была старым смотровым приямком, метра три на два, с бортами по грудь и с рабицей по краю на арматурных штырях. Внизу лежал утоптанный песок.

Чужих собралось полтора десятка, они стояли по дальнему борту плотной массой. Со стороны Саниных корешей набралось семеро, все они держались кучкой. Человек с тетрадкой сидел на ящике и записывал ставки.

Саня протолкался к борту.

— Погодите, — сказал он. — Мужики, стоп. Собаку нельзя выпускать.

На него посмотрели.

— Он больной, — сказал Саня громче. — У него температура, он на заднюю не опирается. Он не боец сейчас, он просто сдохнет. Отмените, ну?

— Ставки сделаны, — сказал человек с тетрадкой, не поднимая головы.

— Да он в яме ляжет! — сказал Саня.

— Не жужжи, доктор, — ответил тот же человек.

Слово прилетело так, что стало ясно, что ему уже рассказали, кого привели, рассказали в качестве шутки. Кто-то засмеялся.

Здоровый взял Саню за плечо и оттянул от борта.

— Не позорь, — сказал он тихо. — Ты чего? При всех.

Собак спустили в яму одновременно с двух сторон.

— Кувалда! — заорал кривоногий, свесившись через борт. — Кувалда, работай! Порви его!

Кличку Саня услышал впервые. За полтора часа, пока он смотрел на этого пса, щупал его и говорил про него всё, что видел, никто ни разу не назвал его по имени.

Чужой пёс пошёл сразу, низко, без разгона.

Кувалда вышел на середину и встал. Он поднял голову, посмотрел на противника и опустил, потому что он лучше всех знал, что сейчас будет, и всё равно вышел.

Первый размен продлился четыре секунды.

Они сошлись, и на первом же повороте задняя правая не выдержала. Она подломилась, Кувалда потерял опору и завалился набок, а чужой взял его сверху.

— Держи! Держи его! — закричал кто-то.

— Остановите! — заорал Саня.

Он орал это в общий шум, его слышали, никто не двинулся.

Внизу шла возня. Через мгновение бой кончился и началась работа, один зверь лежал и пытался закрыть горло, второй его рвал.

— Хватит! — крикнули с той стороны. — Оттащи! Оттащи, чё ты, дохлятину эту, товар портишь!

Чужого сняли крюком на длинной ручке и вытянули наверх, а в яме остался лежать Кувалда с рваным ухом, со старыми и новыми шрамами, дышал он теперь с бульканьем.

Дальше произошло то, чего Саня не ожидал, потому что видел это раньше в других обстоятельствах.

— Банк наш, — сказал человек с тетрадкой.

— Погодь, — сказал здоровый. — Мы это. Мы не всю сумму собрали, там…

— Сколько не хватает? — спросил человек с тетрадкой.

Пауза продлилась недолго, и в это время на площадке всё поменялось.

Чужие двинулись от дальнего борта.

И тогда кривоногий сказал:

— Так это ихний доктор! — сказал он это громко, показывая пальцем на Саню. — Он смотрел собаку! Он сказал, что она готова! Это он нам сказал, что боец в порядке, мы ж поэтому и ставили! Он у них там в клинике работает, у него спрашивайте!

Здоровый уже пятился.

Дальше семеро побежали врассыпную через гаражи, и через мгновение на площадке не осталось ни одного из тех, с кем Саня сюда пришёл.

Он остался стоять один у борта.

Двое подошли с боков и встали вплотную, третий зашёл сзади. Его спокойно взяли под локоть, как берут человека, за которым числится долг и который никуда теперь не денется.

— А ты, доктор, постой, — сказал главный. — Разговор есть.

Саня оглянулся через плечо.

Внизу, у сетки, на утоптанном песке лежал Кувалда. Он уже не пытался встать. Никто из семерых, убегая, даже не посмотрел в яму, цепь осталась там же, где лежала, а собака в этом раскладе была расходником.

Саню повели через гаражи.

В кабинете горела всё та же настольная лампа.

За панорамным окном стояла ночь, река внизу шла чёрной полосой с двумя цепочками фонарей по берегам. Дронов включил чайник, стоявший на шкафу, и сам достал две чашки.

Кажется никого, кроме нас двоих, на этаже, не было.