— Передай Аслану, что он святой человек. Я с этим арсеналом до метро не дойду, лягу где-нибудь в районе пекарни, и Валентина Степановна найдёт меня утром под дверью.

Я опустил казан обратно, достал телефон и вызвал такси прямо к крыльцу. Машина нашлась быстро. Саня помог загрузить чугунного монстра в багажник, Олеся устроила торт у меня на коленях, и вся команда высыпала на крыльцо провожать, будто я отбывал в полярную экспедицию, а мимо как раз шли последние прохожие.

— Маме привет передавайте! — крикнула Ксюша. — Скажите, я проследила!

— Цветы! — напомнила Олеся. — По дороге ларёк какой-нибудь найди!

Дверца хлопнула, и такси покатило по вечерней улице, увозя меня, торт и восемь литров чугунной родительской любви.

Пет-пункт закрылся. Ксюша мыла полы в приёмной. Швабра в руках ходила размашисто и зло, углы получали двойную порцию, а под стульями доставалось даже тем местам, куда неделями не ступала ничья лапа. Пол был ни в чём не виноват, но кому-то за этот день полагалось ответить.

— Шестаков! — крикнула она в сторону подсобки, отжимая тряпку с такой силой, что та жалобно скрипнула. — Ставь чайник! Рабочий день окончен!

— Ставлю уже! — отозвался из подсобки Саня, гремя посудой. — Заварка где, командир?

— Где всегда! На второй полке! Глаза разуй!

В приёмную заглянул Денисов, уже без халата, в куртке, с портфелем под мышкой. Уходить он, судя по всему, не спешил.

— О, чай, это правильно, — оживился он. — А где тот рахат-лукум, который к вечернему чаю оставляли? Я, честно говоря, из-за него и задержался. Весь день на эту коробку смотрел, слюну сглатывал.

— Я его в приемную унёс! — крикнул Саня из подсобки. — На шкаф повыше положил! А то Пухля возле стойки уже дырку в коробке взглядом протёр!

Ксюша подхватила ведро со шваброй и направилась в стационар, домывать полы там. А Денисов двинулся в приемную, на ходу потирая руки.

В стационаре стояла вечерняя тишина. Пухлежуй посапывал в своём вольере, укрытый одеялком. Искорка дремала в тёплой воде, пуская редкие сонные пузыри. Из-за ширмы в дальнем углу шло ровное, привычное тепло.

Денисов подошёл к шкафу у стены и остановился.

— Сань! — позвал он. — Тут нет лукума!

— Как нет? — Саня влетел в приемную с чайной ложкой в руке. — Я сам клал! Вот сюда, на шкаф А, да вот же коробка! Вот она стоит! Слепой, что ли?

— Коробка есть, — Денисов взял её, и картон подался в его руках слишком легко. Он приподнял крышку, заглянул внутрь и повернул коробку к свету. — А лукума нет. Пустая. Одна пудра на дне.

— Как пустая⁈ — Саня выхватил коробку, потряс её над ладонью, и из угла высыпалась щепотка сахарной пыли. — Я же её полную ставил!

Ксюша перестала возить шваброй в стационаре. Она медленно выпрямилась, и взгляд её пополз по клеткам вдоль стены, к стеллажу, туда, где стояла клетка с мелкоячеистой сеткой.

Дверца клетки была приоткрыта. Дужка замка висела в петлях свободно, не защёлкнутая до щелчка, точно так, как оставляет её человек, который днём доставал жильца погулять и закрывал второпях, одной рукой.

Внутри было пусто.

Швабра выпала у Ксюши из рук и стукнула черенком об пол.

— Ребята, — произнесла она дрогнувшим голосом. — Идите сюда… У нас похоже проблема. Паскаля нет нигде!

Первым опомнился Денисов. Он отставил портфель и полез с телефонным фонариком под смотровой стол, откуда скомандовал:

— Саня, проверяй за шкафами! Ксюша, стеллажи! Он куда угодно мог забиться!

Стационар перетряхнули за десять минут. Отодвинули тумбочку, простучали короб вентиляции, перебрали корзину с чистыми пелёнками. Саня, встав на четвереньки, обшарил пространство под вольерами и вылез оттуда в пыли, с паутиной на макушке и без единой находки.

— Да как он выбрался-то⁈ — простонал он, отряхивая колени. — Я ж его только на минутку на плечо брал! Ну на две! Я же… забыл поставить его обратно…

— Забыл он! — Ксюша ткнула пальцем в висящую дужку. — Вот, полюбуйся. Дверь нараспашку, никого нет!

— Так, без паники, — Денисов вылез из-под стола. — Рассуждаем логически. Двери закрыты, окна тоже. Значит, он в помещении. Возьмём Пухлежуя, у него нюх, пусть след возьмёт.

Пухлежуя извлекли из вольера ничего не понимающим. Ему сунули под нос подстилку из клетки беглеца, и зверь честно завертел ноздрями, вдохнул поглубже, чихнул, вдохнул ещё раз и зачихал уже безостановочно, крутясь на месте и подметая пол ушами.

— Что с ним? — растерялся Саня.

— Блокиратор запаха у хамелеонов, — мрачно сказал Денисов. — Читал про них. Такие следы не оставляют в принципе ни для собак ни для… пухлежуев. У Пухли от блокиратора нос свербит, вот и всё, что мы имеем.

Пухлежуй чихнул напоследок, виновато лизнул Санину ладонь и уселся посреди стационара.

От переполоха проснулась Искорка, она высунула морду из тёплой воды, оглядела мечущихся по стационару людей и на всякий случай выпустила облачко пара, обозначая боевую готовность. Из-за ширмы в дальнем углу не доносилось ни звука, и Ксюша, пробегая мимо, машинально коснулась купола ладонью, проверяя тепло. Хоть здесь всё было в порядке.

Феликс сидевший на своем месте, застучал крыльями.

— Предатель! — грянула сова, не слушая. — Перебежчик! Мелкобуржуазный элемент! Я предупреждал! Его кормили! Выгуливали на плече, как барина! И чем он отплатил трудовому коллективу⁈

— Хватит митинговать, — Ксюша сжала виски ладонями. — Лучше скажи, часовой, куда он мог деться. Ты его повадки знаешь.

Феликс защёлкал клювом, остывая до рабочего состояния.

— Дверь, — Саня побледнел. — Мы же дверь настежь держали, когда казан в такси грузили.

Все замолчали и посмотрели на входную дверь.

— Так. Ищем. Хоть всю ночь. Всю клинику, сантиметр за сантиметром, двор и новое помещение. Михаилу Алексеевичу пока ни слова, у него праздник, вечер с родителями. Утром признаемся. Если не найдём.

— Найдём, — без уверенности отозвался Саня.

Они разделились. Денисов взял на себя смотровую и подсобку, Саня пошёл с фонариком в пустое помещение, Ксюша принялась за приёмную. Феликс по всем правилам караульной науки облетал помещение за помещением, зависая у каждой форточки и заглядывая в каждый вентиляционный зазор.

Через час у них была полная опись всего, что копилось за шкафами пет-пункта, включая засохший фикус и Санину пропавшую зимой перчатку. Хамелеона в описи не значилось.

— Слушайте, — Саня сел прямо на пол, вытирая лоб. — А может, он это. Домой пошёл. Ну, в лабораторию свою. Куда там контра ходит.

— Контра ходит в лес, — отрезал с высоты Феликс. — А этот пойдёт туда, где еда.

Ксюша застыла со стулом в руках. В клинике сегодня сильнее всего пахло тортом и рахат-лукумом, и оба этих запаха два часа назад уехали в такси.

— Да ну, — сказала она вслух, сама себе не веря. — Ну не мог же он…

Договаривать она не стала. Стало тихо.

Подъезд встретил меня свежеокрашенной лестницей, ее перекрасили в казённый зелёный, почтовые ящики заменили на новые.

Перед дверью родительской квартиры я стоял, как студент перед пересдачей, и никак не мог заставить себя нажать кнопку звонка.

Смешно. За две жизни я входил без стука в операционные, где счёт шёл на минуты, докладывал министерским комиссиям и ассистировал светилам, от одного имени которых у ординаторов потели ладони. А тут стоял перед обитой коричневым дерматином дверью, держа торт на сгибе локтя, и сердце колотилось так, что пакет с казаном в правой руке отзывался дрожью.

За этой дверью меня ждала мама, которую я в этой жизни видел мельком, в самые первые, мутные после переноса дни, когда больше всего боялся сказать что-нибудь не то и выдать себя с головой. Тогда я сбежал от разговора, сославшись на учёбу. И с тех пор отделывался редкими звонками.

Я выдохнул и нажал кнопку.

За дверью протопали быстрые шаги, замок провернулся дважды, и дверь распахнулась настежь.