Дома я не был с утра, в кармане лежал ключ от квартиры. Салаты в пакете у ног пережили и поездку, и грифона, отчёт о вечере у меня выходил образцовый, если опустить примерно всё. Я потянулся за телефоном.

Достать его я не успел, в кармане пиликнуло. СМС, отправитель банк.

Я открыл сообщение, скользнул взглядом по строчке с суммой поступления и моргнул.

Потом выпрямился на сиденье, протёр глаза пальцами и прочитал ещё раз, по цифре, шевеля губами.

Цифры не менялись.

Полтора миллиона рублей.

Я прочитал сумму в третий раз, отделяя нули пальцем. Один, пятьсот, тысяч, ноль-ноль копеек. Поступление на счёт, отправитель юридическое лицо с длинным названием, в котором пряталось слово «питомник».

В первой жизни я однажды получил премию, о которой месяц говорила вся больница. Премия та, в пересчёте на нынешние деньги, не дотягивала и до десятой части того, что сейчас светилось у меня на экране. За полчаса работы. За одну вынутую занозу.

Я набрал номер, не откладывая. Гольдман ответил на втором гудке, судя по фону, он всё ещё был у себя в кабинете.

— Давид Маркович. Тут ошибка. Вы перевели мне полтора миллиона.

— Я в курсе, сколько я перевёл, Михаил, — голос был спокойный, с ноткой удовольствия, которую он даже не пытался прятать. — Ошибки нет.

— Это слишком много за извлечение инородного предмета.

— Это ничтожно мало за спасение чемпиона, который застрахован на сумму в двадцать раз больше, — возразил он. — И за репутацию питомника, которая не застрахована вовсе, потому что её не восстанавливают ни за какие деньги. Вы сделали то, перед чем спасовали мои дипломированные профессора, сделали в одиночку, рискуя собой. Я плачу по своему прейскуранту, мы договаривались. По моему прейскуранту ваша работа стоит каждой копейки. Доброй ночи, Михаил. Жду вас завтра вечером у Бастиона.

И он отключился, оставив меня наедине с экраном.

Я откинулся на спинку сиденья и некоторое время просто смотрел в белёсое ночное небо над крышами. Аренда за десять месяцев вперёд. Треть годовых платежей по кредиту. Вся стройка у Алишера с запасом!

Старик во мне уже раскладывал сумму по конвертам, кредит, стройка, зарплатный фонд под новые ставки, подушка на чёрный день, а молодой просто улыбался во весь рот, глядя в потолок машины. Оба сходились в одном, вечер у Гольдмана окупил себя со всей арендой на год вперёд.

Дома я разулся в темноте, отнёс пакет с салатами на кухню, мимо двери Кирилла и Олеси, из-под которой сочился отсвет монитора и глухие звуки перестрелки, и на цыпочках прошёл в свою комнату.

Лег на свою кровать и только собирался провалиться в сон, как в ногах завозилось. Паскаль, которому была выделена ветровка на полу, счёл условия размещения несоответствующими заслугам, вскарабкался на кровать и тяжёлым тёплым грузом улёгся мне на щиколотки.

— Наглость, — шёпотом сказал я ему.

— Боевое братство, — сыто прошелестело из темноты.

Спорить не было сил. Я закрыл глаза и провалился до утра, без снов.

Утро пахло сырниками.

Картину на кухне я оценил ещё с порога. Олеся в фартуке колдовала у сковородки, на столе горкой росли сырники, исходя паром, а рядом со столом, на табуретке, подложив под себя посудное полотенце, восседал Паскаль. Перед ним стояло блюдце с двумя сырниками, щедро политыми сгущёнкой, и он неторопливо, со вкусом работал над первым, придерживая его лапой.

— Так, — сказал я. — А ты что здесь делаешь? Тебе была выделена ветровка.

Паскаль окаменел с недонесённым до рта куском. Вид у него сделался, как у школьника, которого директор застал в учительской.

— Миш, не ругайся, — Олеся обернулась от плиты с лопаткой наперевес. — Он тебя будить не хотел. Я встаю, выхожу на кухню, а он под столом сидит и вздыхает. Так вздыхает, что у меня сердце не выдержало. Голодный же.

— Олесь. Он вчера съел торт целиком, изнутри. Плюс кило лукума. Он у нас который день не голодный, он бездонный.

— Как торт? — ахнула Олеся. — Мой торт?

Её правый глаз начал дергаться в уголке, и я понял, что спросонья сболтнул лишнего. Нужно было как-то выкручиваться, не то Паскаль рискует сильно огрести.

— Нет, конечно, — тут же сказал я. — Твой торт всем понравился. Такой вкусный был. У родителей был купленный, но когда все увидели твой, то сразу переключились на него.

— Точно понравился? — спросила Олеся.

— Зуб даю! — кивнул я.

Олеся выдохнула. Напряжение на кухне спало.

— Да я два сырника всего, — скромно сказал Паскаль.

— Три, — поправила Олеся.

— Три, — согласился Паскаль. — Со сгущёнкой время летит…

— И кстати об этом, — лопатка развернулась в мою сторону. — Он разговаривает, Миш. Ты не находишь, что об этом стоило предупредить? Я ему сгущёнку подливаю, а он мне снизу: «Благодарю, хозяйка, рука у вас щедрая». Я чуть банку ему на голову не выронила.

— Виноват. Собирался рассказать утром, за завтраком, аккуратно. Он должен был спать на ветровке до этого разговора.

— Ладно, я уже привыкла. За полчаса, — Олеся пожала плечами и вернулась к сковородке. — Секреты хранить я умею, сам знаешь, не первый твой секрет храню. Кириллу только ни слова, договорились? С его нервами он или в обморок упадёт, или всему двору разболтает, третьего не дано.

— Договорились. Слышал, чешуйчатый? При Кирилле ты обычная бессловесная ящерица.

— Курс «Неодушевлённый предмет», — Паскаль вздохнул и вернулся к сырнику. — Всю жизнь один и тот же курс.

— Между прочим, кое-кто обещал позвонить хоть в три ночи, — вспомнила Олеся и снова погрозила мне лопаткой. — Я до половины второго с телефоном в обнимку лежала.

— Пришёл в два, ты спала так, что будильник твой отключал сапёрными движениями. Не стал будить. Виноват, исправлюсь.

— Исправишься сырниками. Доброе утро, герой, — она чмокнула меня в щёку. — Твой пациент, кстати, рассказал мне про грифона. Три раза. С каждым разом грифон становился больше, а его роль важнее. В последней версии ты стоял рядом и подавал инструменты.

— Ассистировал, — с достоинством уточнил Паскаль, не отрываясь от сырника.

— Я смотрю, вы спелись.

— Я, между прочим, полезный гость, — Паскаль облизал лапу. — Рецепт ей сказал. Из лаборатории. У нас там повар глазурь варил, я через вентиляцию весь процесс наблюдал, восемнадцать раз.

— И рецепт, что характерно, рабочий, — Олеся кивнула на плошку с глазурью у плиты. — Пропорции назвал по граммам. Я уже прикидываю, как это оформлять: «Поваренная книга хамелеона». Звучит!

Она выставила передо мной тарелку и села напротив со своей кружкой.

— Нет, ты вдумайся. Говорящий хамелеон за моим столом ест мои сырники, хвалит мою сгущёнку, а я сижу и прикидываю, хватит ли ему добавки. Полгода с тобой, Миш, и планка нормального уехала куда-то за горизонт.

Я успел съесть полтора сырника, когда в коридоре зашлёпали босые ноги.

На кухню, зевая во весь рот и почёсывая живот под растянутой футболкой, вышел Кирилл. Глаза у него были открыты процентов на тридцать, и этих процентов ему хватило дойти до холодильника, достать кефир, повернуться к столу и упереться взглядом в табуретку.

На табуретке сидела зелёная ящерица размером с кошку и жевала сырник в сгущёнке. Ящерица посмотрела на Кирилла. Кирилл посмотрел на ящерицу.

— А-А-А! — Кирилл отпрыгнул к холодильнику, прижимая кефир к груди, как гранату. — ЗМЕЯ! ОЛЕСЯ, ЗМЕЯ НА КУХНЕ! ОГРОМНАЯ! КАКОГО ЧЁРТА⁈

Паскаль от неожиданности подавился сырником и мелко закашлялся, прикрывая рот лапой. Ирония судьбы в этом доме работала без выходных, вчера от инородного тела в глотке я спасал грифона.

— Истеричка, — поставил я диагноз, дожёвывая. — Во-первых, это хамелеон. У змей лап не бывает, это проходят в школе. Во-вторых, прекрати орать при пациенте. У него реабилитация.

— Оно жрёт сырник! — Кирилл тыкал пальцем, голос у него ломался, как в четырнадцать лет. — Ваше оно⁈ Откуда оно⁈