Один кот на плановом осмотре сорвался со стола, ушёл свечкой на шкаф с кормами и оттуда высказал мне всё, что думает о современной ветеринарии. Снимал я его по методике Жорика, почёсыванием и терпением, и добавил себе в план дня пункт, договориться с Алишером о тихом часе прямо сегодня, пока на шкафу не собралась коллекция зверей.

Стационар держался. Звери сидели по вольерам, накрытым пледами от стресса, Феликс расхаживал по жёрдочке, как комендант по крепостной стене, а Пуховик после каждой особо злой очереди перфоратора выдавал ответный раскат, из принципа, кто тут, в конце концов, агрессивный и заразный. Тревожил меня только Вэллор. За ширмой было тихо, жар шёл ровный, но при каждом ударе за стеной по куполу пробегала едва заметная дрожь. Я заглядывал к нему трижды, клал ладонь на тёплую скорлупу и держал, пока дрожь не унималась. Эмпатическая тишина в такие минуты казалась мне особенно громкой.

Но хуже перфоратора, хуже воя таксы и хомячьих обмороков была тишина, натянутая между двумя моими сотрудниками. Ксюша ассистировала мне на осмотрах молча, подавала инструменты без единой моей подсказки и смотрела строго в лоток.

Саня возникал в помещении, делал дело и испарялся. Работать это мешало сильнее любого ремонта, клиника у меня маленькая, и когда в ней перестают разговаривать двое, молчание слышно из каждого угла.

К обеду я понял, что с меня хватит.

Момент подвернулся сам, запись опустела, посетители рассосались, а бригада ушла на перекур, и перфоратор смолк. Я снял перчатки, вымыл руки и поймал обоих:

— Ксения. Александр. Оба в стационар. Быстро.

Сработали рефлексы, полное имя плюс интонация, и через полминуты оба стояли посреди стационара, старательно глядя в разные стороны. Ксюша изучала аквариум геккона. Саня разглядывал потолок с интересом первооткрывателя.

Я вошёл следом и закрыл за собой дверь с табличкой «Карантин». Даже Пуховик в вольере приглушил дежурный рык до вежливого ворчания, момент он чувствовал безошибочно. Я повернулся к этим двоим. И строго спросил:

— Так. Ну-ка быстро рассказывайте, что между вами происходит.

Первые три минуты я почти ничего не понимал.

Говорили они одновременно, глядя при этом в разные углы стационара, и каждый излагал собственную версию событий, никак не связанную с версией другого.

Из общего потока выныривали отдельные острова смысла: торт, чай, пиво, какой-то сироп, «я же не такая», «да я вообще не поэтому», снова торт. Пуховик в вольере переводил взгляд с одного на другого и даже дежурный рык приберёг до лучших времён.

— Стоп, — сказал я. — По одному. Саня.

Саня набрал воздуха и покраснел, что само по себе тянуло на симптом, краснеть он отрадясь не умел.

— Мих, ну чего ты как на допросе… Ну, сидели, ну, хорошо сидели. Потом Кирюха спать ушёл, а мы ещё сидели. А потом это… уснули. Вот. И я утром просыпаюсь и думаю, всё, Шестаков, приехали. Она же не такая, она подумает, что я специально подпоил и полез. Ну я и решил, по-благородному, сделаю вид, что ничего не было. Чтоб ей неудобно не было. Я же для неё!

— Для меня⁈ — Ксюша развернулась к нему всем корпусом. — Для меня⁈ А я утром смотрю, он спит и делает вид, что ничего не было! Значит, думаю, для него это ошибка! Пива выпил и ошибся адресом! Ну и я тоже молчала! Из гордости! Придурок!

— Сама… — Саня запнулся, поискал слово побезопаснее и мужественно закончил: — Сама из гордости!

Я поднял ладонь. В наступившей тишине стало слышно, как за стеной у орлов Алишера что-то шуршит, перекур продолжался, и слава богу.

Пауза вышла долгой и очень информативной. Ксюша медленно залилась краской.

Я смотрел на них и чувствовал, как во мне борются два специалиста. Главврач требовал вернуть всех к работе и не заниматься ерундой. Семейный психолог из детского сада, которым я, судя по всему, работал по совместительству, требовал довести случай до выздоровления. Психолог победил, случай был запущенный.

— Так. Диагноз ясен, — объявил я. — Острая взаимная деликатность, отягощённая подростковой тупостью. Оба хотели как лучше, оба намолчали себе ледниковый период. Назначаю лечение.

— Какое? — с опаской спросил Саня.

— Стационарное.

Я вышел из карантинной зоны, закрыл дверь и повернул ключ. С той стороны стало очень тихо, и в этой тишине ручка дёрнулась, раз и другой.

— Михаил Алексеевич⁈ — донеслось приглушённо от них двоих разом.

— Карантин, — сообщил я двери. — На табличке всё написано. Покинете изолятор, когда договоритесь. Не раньше. Время пошло.

В приёмной Денисов делал вид, что протирает и без того чистую стойку. Судя по скорости, с которой он отвёл глаза, слышимость его устраивала.

— А это законно? — осторожно спросил он. — Сотрудников запирать.

— Это не запирание. Это изоляция очага заражения, — я налил нам обоим кофе. — Всё по протоколу, на двери же написано.

Кофе мы допить не успели. Минут через десять из-за двери стационара постучали. Робко, совсем не в том ритме, в котором ломятся наружу.

— Михаил Алексеевич… — голос у Сани был тихий и какой-то новый. — Мы договорились.

Я отпер дверь. Эти двое стояли красные посреди стационара и держались за руки так крепко, будто их уже пробовали разнимать. Пуховик за их спинами сиял.

Со шкафа, из пустоты, раздался голос Паскаля, преисполненный чувства:

— Совет да любовь. Эклер с меня.

— Диагноз снят, — сказал я. — Оба на рабочие места. И, Ксения… ну хоть ты будь мудрее.

Они разошлись по постам, а я допил остывший кофе и отметил про себя странную вещь. Я вскрывал абсцессы и выводил пациентов из клинической смерти. Случай острой взаимной деликатности я вылечил впервые, и по ощущению в груди он почему-то шёл по разряду сложных операций с благополучным исходом.

Дальше день покатился рабочим порядком, и очень скоро выяснилось, что лечение подействовало лучше, чем я рассчитывал.

Никакого воркования, никаких голубков по углам, эти двое просто снова заработали как единый механизм, только теперь вообще без зазоров. Ксюша бросала взгляд, и Саня уже нёс нужный фиксатор.

Саня чесал в затылке над коробкой, и Ксюша, не отрываясь от журнала, говорила «на верхней полке слева». Кофе на моём столе появлялся сам собой и я так и не отследил, кто из них его приносит. Командная гармония вернулась и прихватила с собой премию.

В середине приёма ко мне тихо подошёл Алишер. По его сложенному лицу я сразу понял, новость будет из тех, которые начинают со слова «слушай».

— Слушай, Михаил Алексеевич. Дверь железную между залами придётся снимать. Совсем. Проём расширяем, коробка старая, перекошенная, новую поставим в конце, когда стены выведем. Дня три-четыре проём будет открытый, строительной плёнкой закроем в два слоя. Пыль не пройдёт, мамой клянусь.

— Мамой, значит, — задумчиво посмотрел я на него.

— А потом поставим новую, — Алишер поймал моё выражение лица и заторопился с хорошими новостями. — Красивую, современную, с окошком! Будешь через окошко смотреть, как у тебя операционная живёт!

Пыль меня волновала во вторую очередь. В первую очередь меня волновало, что между недостроенным залом и моей клиникой на три-четыре ночи остаётся полиэтилен. Я покосился на дверь стационара, прикинул расклад и скрепя сердце кивнул, без расширенного проёма не будет ни операционной, ни всего остального, ради чего мы это затеяли.

Алишер ушел. Я вошел в стационар.

С верхней жёрдочки немедленно спланировал Феликс и приземлился на стол с грохотом целого гарнизона.

— Разрешите доложить! Демонтаж рубежа обороны считаю стратегической ошибкой! — жёлтые глаза горели штабным негодованием. — Плёнка не является фортификационным сооружением! Плёнку можно вскрыть когтем! Я проверял!

— Когда ты успел проверить?

— Заблаговременно! — отрезал Феликс. — Требую усиления ночных постов на период уязвимости периметра!

— Усиление будет, — пообещал я. — Обходы чаще, Пуховик в режиме полной боевой озвучки. И я попрошу Алишера оставлять в проёме стремянку с вёдрами, любой, кто полезет через плёнку, о ней узнает громко и сразу.