— Это лечится? — помолчав, спросил Гольдман.

— Лечится. Полгода полного покоя от нагрузок, курс восстановления, следом постепенная закачка. Летать будет. На треки высшей категории уже нет, для племенной линии и среднего класса полностью. Я распишу схему вашим врачам.

— Распишите, — Гольдман на удивление до сих пор сохранял спокойствие. — Месяц назад я заплатил за него сумму, которую не буду называть, чтобы не портить вечер. Гильдия с репутацией. Экспертиза, документы, гарантии. И если бы не вы, я вывел бы его на трек под своим именем.

— И питомник отвечал бы за труп на трибунах.

— Именно, — сказал Гольдман.

Некоторое время мы пили чай молча. Внизу молодняк развели по вольерам, над ареной зажигались вечерние огни.

— Вы уникальный кадр, Покровский, — сказал наконец Гольдман совсем другим тоном, деловым, чистым. — Я за два дня посмотрел на вас в деле трижды. Вы поставили диагноз, который проспали мои профессора со всей аппаратурой. Вы вытащили зверя, к которому никто не мог подойти. Сегодня вы за чашкой чая забраковали птицу, которую до вас смотрели три экспертизы. Поэтому предложение, и я прошу выслушать его до конца. Закрывайте ваш ларёк на окраине. Переходите ко мне, главным фамтехом питомника. Личная лаборатория, штат под вами, оборудование любое, из любой страны. Оклад назовёте сами, я подпишу не глядя. Работать будете только с элитой, без очередей и ночных подработок.

Я допил чай и поставил чашку. Предложение было царское, и врать, что оно совсем меня не тронуло, я бы не стал. Старик-хозяйственник внутри уже успел прикинуть, какую лабораторию можно развернуть на чужие деньги. Прикинул и сам же поморщился. Всё это я уже имел в прошлой жизни. И именно от всего этого сбежал.

— Спасибо, Давид Маркович. Но нет.

— Почему? Назовите причину, я работаю с причинами, — отозвался он.

— Причина простая. В вашем аквариуме, даже золотом, мне будет тесно, — сказал я. — У меня своя клиника, свои люди и свои правила. Я сам решаю, кого мне оперировать сегодня, вашего грифона за миллионы или щенка, которого принесли с помойки в коробке. И щенку я отказать не смогу. А у вас в штате даже не увижу его. Я… — я осёкся на полуслове и поправился, — я всю жизнь шёл к тому, чтобы никто не стоял у меня за плечом со сметой. Так что я останусь независимым. А к вам буду приезжать когда смогу. По особому тарифу, раз уж вы сами приучили меня к своему прейскуранту.

Гольдман выслушал не перебивая и на последней фразе по-настоящему усмехнулся.

— Отказ принят. Предложение, тем не менее, бессрочное, вернётесь к нему, когда надоест считать аренду, — сказал он. — Знаете, Михаил, я почти рад. Людей, которые продаются, у меня полный штат. Человек, который не продаётся, полезнее снаружи, чем внутри. Это я вам как покупатель говорю.

Он помолчал, глядя на пустеющую арену. Из внутреннего кармана пиджака он выложил на стол плотный чёрный конверт. Без надписей, из бумаги, которая стоила дороже иного письма, с сургучной печатью, в оттиске которой сплетались буквы, издали похожие на герб.

— Ваше право оставаться независимым, — сказал он. — Но если вы всерьёз намерены расширяться, вам понадобится доступ к ресурсам, которых нет в магазинах. Через две недели пройдёт закрытый Корпоративный Аукцион. Это билет. ВИП-зона, на два лица.

— Зачем мне аукцион, Давид Маркович? Я зверей не покупаю. Я их лечу.

— Затем, Покровский, что там будут все, — Гольдман подвинул конверт ближе ко мне. — Все, кто в этой индустрии что-то значит. Синдикаты и питомники, гильдии и частные коллекционеры. Будет, к слову, и ваш знакомый, Мордвинов из «Алмазного Клыка». Он о вас справки наводил, мне докладывали, и справки обстоятельные. Полезно знать, кто вами интересуется, не находите?

— Какие справки наводил Мордвинов? — спросил я. Чёрный камень в футляре, который лежал у меня в сейфе нераспечатанной загадкой, я вспоминал каждый раз на этой фамилии.

— Обстоятельные, — повторил Гольдман с удовольствием человека, чья осведомлённость только что подтвердилась. — Ваши операции, ваши цены, ваш штат. «Алмазный Клык» просто так справки не наводит, у них каждый запрос это позиция в чьём-то плане. Вот и узнаете на аукционе, в чьём. Лицом к лицу это делается надёжнее. Но главное для вас другое. В кулуарах аукциона распродают списанное корпоративное оборудование, в том числе медицинское. Эндоскопические стойки, бестеневые лампы, хирургические столы с пневматикой, всё элитных линеек, списанное по возрасту в три года, потому что корпорациям положено обновляться. Уходит за долю цены. С вашими новыми деньгами вы укомплектуете новую операционную за копейки.

Хирургический стол с пневматикой. Бестеневая лампа. Я собирался закупать это новым, по прайсам, от которых холодело, а тут…

— А вот это уже серьёзный разговор, — сказал я вслух.

— Я других не веду, — Гольдман подождал, пока я потянусь к конверту, и накрыл его ладонью. — И ещё одно. Условие.

Голос Гольдмана сменился. Из него ушло всё радушее.

— На этом аукционе будет выставляться молодняк. В том числе лоты той самой гильдии, которая продала мне птицу с надрывом. Я хочу, чтобы вы присутствовали там как мой личный независимый эксперт. Посмотрите на их лоты. Так, как вы умеете, до торгов. Найдёте у их зверей скрытый брак, я публично остановлю сделку, при всех, макну их лицом в грязь за попытку мошенничества, так, чтобы это запомнил весь зал. Вы получите процент от суммы сорванной сделки. Солидный процент, по моему прейскуранту.

Он убрал ладонь с конверта и посмотрел мне в глаза.

— Идёт? — спросил он.

Я взял паузу и разложил предложение по своим весам. На одной чаше лежало оборудование за долю цены, процент по гольдмановскому прейскуранту и возможность прижать мутную схему. На другой лежало то, что я добровольно вхожу экспертом в войну двух корпоративных зверей и что нейтральным после такого вечера меня в этой индустрии перестанут считать.

Весы качнулись и встали. В конце концов, я и лечить-то пошел не ради нейтралитета.

Чёрный конверт лежал между нами, тяжёлый, как приговор. Я подумал про годовика с отметиной, который сегодня выпрашивал лакомство, не зная, что должен был убиться на первом же турнире. Про то, сколько таких годовиков гильдия с репутацией ещё накачает миорелаксантами к торгам.

Я взял конверт.

— Идёт, — решительно ответил я.

Мы посидели еще пару минут, поддерживаю вялотекущую беседу и я собрался домой.

Обратно меня вёз тот же молчаливый водитель, за окном тянулись всё те же светлые улицы, только думалось теперь о другом.

Конверт лежал во внутреннем кармане и ощущался там, как второй бумажник, набитый чужими обязательствами. Две недели. Закрытый аукцион, VIP-зона, молодняк гильдии, который надо просмотреть до торгов, и Мордвинов, наводивший обо мне обстоятельные справки. Плюс кулуары со списанным оборудованием, ради которых, если честно, я и взял этот билет.

И вот тут арифметика не сходилась. Одному там было не разорваться. Осмотр молодняка это работа, долгая, руками и эмпатией, на неё уйдут часы, и заниматься ею вполглаза, бегая параллельно по кулуарам и торгуясь за эндоскопические стойки, означало завалить и то и другое.

Значит, на оборудование нужен был свой человек. Понимающий. Такой, чтобы отличил рабочую пневматику от убитой, знал прайсы, умел читать паспорта приборов и не дал себя облапошить людям, которые профессионально торгуют списанным железом.

Кандидат на эту роль в моём штате был один. Денисов. Академическая школа, годы в мажорской клинике, где стояло всё лучшее, что продаётся, и врождённая дотошность. Он о пневмостолах знал много. Но, конечно, не больше, чем я. В пропуске значились два лица. Второе лицо я только что назначил.

Конверт я вскрыл тут же, в машине, поддев клейкий край ключом. Внутри лежала одна карточка плотного картона с тиснением. Дата, время, загородный адрес, две фамилии, моя и прочерк, который предлагалось заполнить. Внизу мелко значилось, «Форма одежды деловая. Средства записи сдаются на входе». Организаторы, судя по формулировкам, свои секреты берегли не хуже моего.