Её голос, эта суетливая тряпка и пунцовые уши меня насторожили. Я отложил карточки, присмотрелся к ней повнимательнее и понял, что меня водят за нос.

— Ну-ка стоп, — я включил голос начальника. — А ну посмотри на меня. Ты ведь даже не искала никакой квартиры. Ни одного объявления не открыла, угадал? Признавайся, Мельникова. Сколько можно? Что ты как неприкаянная? Зачем тебе ютиться на раскладушке в стационаре, среди зверья, когда у тебя зарплата позволяет нормальное жильё? В чём дело?

Ксюша сжала тряпку в кулаке, и вдруг подбородок у неё задрожал. Моё давление оказалось последней каплей и она сорвалась.

— Да потому что мне здесь нравится! — выпалила она, и на глаза навернулись слёзы. — Потому что я не хочу никуда съезжать! Как я их всех брошу, вы понимаете⁈ Я же ночью встаю по три раза! Искорку проверить, чтоб вода не остыла, ей же холодно делается, мёрзнет она! Шипучку погладить, она без этого не засыпает, скулит! Пухлю одеялком укрыть, он же раскрывается во сне и дрожит, толстый, а мёрзнет! Феликс ночами не спит, ему поговорить надо, он мне про революцию рассказывает, а кто его слушать будет, если меня нет⁈ Как они тут все будут одни, без присмотра, всю ночь⁈ Я не могу их бросить! Не могу!

Я опешил. Стоял и хлопал глазами, как первокурсник на первой в жизни лекции.

Вот этого я никак не ожидал. За всеми хлопотами, за войной с Флаберсами, расширением и деньгами я проглядел простую вещь, что творилась у меня под носом. Девчонка без своего угла, нашла угол здесь, среди моих хвостатых пациентов. Для неё этот пет-пункт стал не местом работы, куда приходят с девяти до шести, а единственным на свете домом, где её ждут и в ней нуждаются.

И мохнатая, чешуйчатая, пернатая орава отвечала ей полной взаимностью, ходила за ней хвостом, привыкла к её ночным обходам и её рукам. Я-то, старый дурак, видел только неустроенный быт и лез чинить его деньгами, а тут дело было совсем в ином.

— Погоди, — медленно проговорил я. — То есть тебя и из той, прежней квартиры, не выгоняли? Ты сама не сьехала?

Ксюша шмыгнула носом и потупилась.

— Выгнали, — призналась она тихо. — Тогда, по-настоящему выгнали, хозяйка квартплату подняла, это правда. А потом… потом, когда деньги появились и можно было снять своё, я вдруг поняла. Что никуда не хочу. Что мне тут хорошо. Что это и есть моё место, моё призвание. Жить рядом с ними, заботиться. Вот и осталась. И не уйду.

— Так, это никуда не годится, — я нахмурился, сам не зная, сердиться мне или умиляться. — Ксюша, тебе сколько лет? Двадцать два? У тебя должна быть нормальная жизнь. Своя кровать, кухня, ванная, а не раскладушка в подсобке рядом с икающей саламандрой. Ты молодая девушка, тебе личную жизнь устраивать надо, а не Пухлю по ночам укрывать. Звери под присмотром, я камеры поставлю, сигнализацию на температуру, ночного сторожа найму, если надо. А ты будешь жить по-человечески. И у меня, кстати, как раз есть для тебя отличный вариант. Комната. Я свою комнату освобождаю, съезжаю. Хорошая комната, в двушке, сосед тихий, порядочный. Заодно и человеку поможешь аренду тянуть. Соглашайся.

— Не поеду! — Ксюша топнула ногой, и покатились слезы. — Не поеду никуда! Останусь тут, с ними! А если выгоните силой, я… я буду стоять под дверью клиники и плакать! Каждую ночь! Так и знайте!

Я стоял посреди приёмной и не знал, что мне делать с этой девчонкой. Ни уговоры, ни начальственный тон, ни логика на неё не действовали. Денежная неустроенность тут была ни при чём. Передо мной стояла упрямая, почти фанатичная преданность, против которой у меня не находилось ни единого приёма.

Гнать её силой? Рука не поднимется, да и не уйдёт она, и впрямь будет торчать под дверью. Оставить как есть? Тоже не дело, нельзя молодой девчонке всю жизнь куковать на раскладушке. Ситуация заходила в тупик, обе стороны упёрлись намертво и каждая по-своему была права.

Открыв рот, чтобы сказать хоть что-нибудь, я тут же закрыл его, так и не найдя слов. Ксюша стояла напротив, шмыгая носом, сжав кулачки, готовая защищать своё право на раскладушку до последнего.

И в эту патовую тишину, шурша крыльями, с верхней полки спланировал Феликс.

Сова приземлилась прямо на стол, ровно между мной и Ксюшей, развернулась туда-сюда, оглядела заплаканную ассистентку, смерила взглядом меня и приосанилась с видом председателя, взявшего наконец слово на буксующем заседании.

— Отставить слёзы и прения! — провозгласил он деловито, пристукнув лапой по столешнице. — Налицо тупиковая конфронтация двух упрямых классов, грозящая расколом в рядах! Но не отчаивайтесь, товарищи. У меня есть для вас решение. Идеальный компромисс, удовлетворяющий все слои населения!

Феликс обвёл нас с Ксюшей строгим взглядом.

— Суть конфликта мне ясна, — изрёк он. — Товарищ Мельникова не желает оставлять вверенный ей живой инвентарь без ночного присмотра. Опасение здоровое, классово верное. А вот решать его бегством с трудового поста, это мелкобуржуазный уклон, недостойный сознательного бойца.

Ксюша шмыгнула носом и насупилась, но возражать сове не стала. Со зверьём она была кремень, а перед говорящей химерой, которая читала ей лекции о пролетарской бдительности всегда робела.

— Посему, — продолжил Феликс и повернул голову ко мне, — вношу предложение. Назначить ответственным за ночную вахту меня.

Я сложил руки на груди. До приёма оставался час, и препираться с химерой в мои планы не входило. Сова, похоже, вписывала себя в них сама.

— Тебя? — хмыкнул я.

— Меня, — подтвердил Феликс. — Я сова. У меня, к вашему сведению, генетически обусловленная бессонница. Природа спроектировала меня бодрствовать в тёмное время суток, покуда всякие теплокровные дрыхнут. Я и так всю ночь сижу при товарище драконе, несу караул. Расширить зону ответственности на весь стационар мне не составит ни малейшего труда. Случись что внештатное, пожар или поползновение классового врага, немедля подниму тревогу. Глотка у меня, сами знаете, лужёная.

— Допустим, — кивнул я. — И что ты просишь за свои услуги?

Этого вопроса он ждал. Подобрался, янтарные глаза довольно сузились.

— Условия скромные, продиктованные исключительно нуждами службы, — объявил он. — Первое. Улучшенный паёк. Несение вахты требует калорий, на голодный желудок оборону не держат. Второе. Требую повесить в стационаре портрет. Для идейного воспитания пациентов и поддержания боевого духа личного состава. Зверь, выздоравливающий под верным портретом, выздоравливает сознательнее.

— Какой портрет? — спросил я, уже подозревая, что зря спрашиваю.

— Феликса Эдмундовича Дзержинского, — торжественно произнёс он. — Грозы контрреволюции и лучшего караульного в истории отечества. Кому, как не ему, осенять собой ночную вахту.

Я молча посмотрел на сову. Сова с достоинством, посмотрела на меня.

— Тёзку, значит, увековечить решил, — заметил я.

— Совпадение имён несущественно, — отрезал он, но перья на груди самодовольно встопорщились и выдали его с потрохами. — Существенны заслуги. И третье, последнее. Право на один свободный вылет в город. Раз в месяц. Размять крыло, обозреть с высоты пролетарские кварталы, проветрить мысли. Узник в четырёх стенах деградирует, а деградировавший караульный, это дыра в обороне.

Я перевёл взгляд на Ксюшу.

— Тебя такой охранник устроит?

Ксюша посмотрела на сову. Феликс приосанился, выпятил белоснежную грудь и застыл в позе памятника, всем видом показывая, что лучшего сторожа ей в жизни не сыскать. И ведь не врал. За напыщенным канцеляритом и расстрельными лозунгами в этой химере жила собачья верность команде. Он неотлучно стерег дракона, а в случае беды поднял бы такой хай, что вскочил бы мёртвый.

Ксюша всё это знала не хуже меня. Она вздохнула, поправила запотевшие очки и нехотя кивнула.

— Устроит, — буркнула она. — Только паёк я ему сама отмерять буду. А то он опять начнёт требовать добавки и пугать всех расстрелом за недовес.