— Мишенька! — грянуло в трубке так звонко и радостно, что я невольно отстранил телефон от уха. — Привет, сынок! Ну как ты там? Почему матери не звонишь, а? Совсем забыл! Здоровье как? Кушаешь нормально или опять одними своими макаронами с сосисками питаешься, как студент?

Голос катился из динамика тёплой, напористой волной, не давая вставить слова, перескакивая с вопроса на вопрос. Я стоял на крыльце, вцепившись в перила, и горло у меня сжималось всё туже.

Для парня двадцати одного года это был обыкновенный докучливый звонок матери, из тех, что пропускаешь мимо ушей. Для меня, прожившего долгую жизнь и схоронившего этих людей много лет назад, это был голос с того берега. Живой, выговаривающий мне за макароны.

— Привет, мам, — выдавил я, и собственный голос показался мне хриплым. — Всё хорошо. Питаюсь нормально, не голодаю. Работаю вот.

— Работает он, — донеслось из трубки с ласковой укоризной. — Сутками небось в своей лечебнице пропадаешь, на зверушек этих здоровье гробишь. Худой, поди, как щепка.

«Своей лечебницей» они называли ветклинику в которой я работал до того как открыл пет-пункт. О том, что у меня теперь она своя они не знали.

На заднем плане что-то пророкотало густым басом, и я узнал отца, хоть слов поначалу и не разобрал.

— Чего он там говорит-то? — повторил отец громче, поближе к трубке. — Где обитает вообще, спроси! Опять в шараге своей ветеринарной околачивается? Когда уже делом займётся, не пойму.

— Лёша, не лезь! — мама прикрыла микрофон ладонью, но я всё равно расслышал. — Дай с сыном поговорить по-человечески! — И снова в полный голос, мне: — Не слушай отца, он ворчит по привычке, а сам тобой гордится, вон всем рассказывает, что ты фамтех. Миш, слушай, я ведь чего звоню-то. У нас послезавтра годовщина свадьбы, тридцать пять лет, представляешь? Своих собираем, тётю Раю, Лёшку с семьёй. Стол накрою, твой любимый пирог с капустой испеку. Приходи, а? Соскучились мы. Сто лет тебя не видели.

Я молчал. Внутри всё переворачивалось. Пойти к ним означало сесть за стол с теми, кого я оплакал. Смотреть в живые, смеющиеся лица и каждой клеткой помнить, что им отмерено, что будет потом, чего они ещё не знают. И в то же время не пойти я не мог, никакими силами не мог отказаться от этого невозможного, незаслуженного подарка судьбы.

— Хорошо, мам, — сказал я тихо. — Приду. Обязательно приду.

— Вот и умница! — обрадовалась она. — Ну всё, не отвлекаю, работай. Себя береги! Целую!

В трубке пошли гудки. Я опустил телефон и еще постоял на крыльце, глядя в стену дома напротив, пока сырость не пробрала меня до костей.

Когда я вернулся в приёмную, лицо у меня, видно, было такое, что разговоры стихли сами собой. Денисов молча домывал инструменты. Ксюша делала вид, что перебирает карточки. Один Саня не выдержал и подал голос.

— О, Мих, ты чего такой кислый? — он отложил швабру. — На тебе лица нет. Кто звонил-то, случилось чего?

— Родители, — коротко ответил я.

— А-а, — Саня понимающе протянул и фыркнул. — Ну ясно. Они такие. Вечно всю малину испортят. То не звонишь, то не женишься, то работа у тебя не та. Знаю я это дело, у самого предки такие были, пока я из дому не съехал. Достанут нравоучениями, аж выть охота.

Я слабо усмехнулся. Когда-то, в первой своей молодости, таким же зелёным оболтусом, как сейчас Саня, я думал то же самое. Отмахивался от родительских звонков, морщился от наставлений, считал, что сам всё знаю лучше.

А потом прожил целую жизнь, и пришло понимание, что во всём, они тогда были правы, а я был дурак. Отец звал меня в нормальную профессию, мама умоляла беречь себя, а я гнул своё, считал их брюзжание стариковским занудством. Только сказать им, что они были правы, стало уже некому.

Я стоял у двух могил и говорил это глухой земле. И вот теперь, чудом, мне выпал второй заход. Я мог прийти, сесть рядом и просто с ними побыть, помолчать, послушать отцовское ворчание, подержать мамину руку. Это дорогого стоило и было больно.

Но раскисать было некогда. Я встряхнулся, как пёс, выходящий из воды, и сбросил с себя всю эту тяжесть. Старые раны подождут. У меня имелись дела поживее и поближе.

— Ладно. Хватит сентиментальщины, — сказал я, и голос мой снова окреп. — К делу. Саня, что там по твоему номеру? Ты ведь пробил фирму, которая помещение у Панкратыча оттяпала. На кого она оформлена?

Саня мигом подобрался, азарт вытеснил у него с лица всякое сочувствие.

— О, вот это другой разговор! — он выудил из кармана измятую бумажку. — Пробил, Мих, до самого донышка пробил. Контора подставная, пустышка, зарегистрирована на какого-то номинала, бомжа по сути. Но Левчик копнул глубже, по платёжкам, по учредителям через третьи руки. И знаешь, куда ниточки сходятся? — Он сделал многозначительную паузу. — К «Здоровому Ядру». К соседям нашим лощёным, напрямую. Они за этой фирмой стоят.

— Так я и знал, — процедил я. Последние сомнения отпали. — Флаберсы. Всё одна рука. Они подослали ко мне Паскаля шарить по картотеке. Они через подставную контору отжали у Панкратыча моё помещение. Они скормили Пуховику алхимический форсаж, чтобы он взбесился и порвал кого-нибудь у меня в клинике. Один почерк, один заказчик.

Ксюша, слушавшая молча, вдруг охнула и прижала ладонь ко рту.

— Михаил Алексеевич! — выдохнула она, и глаза у неё округлились. — Так это получается, они и Семёна Панкратыча специально споили⁈ Он же десять лет в рот не брал, кодированный был! А тут вдруг сорвался ни с того ни с сего! Это же они ему подстроили! Подлили чего-нибудь в чай или в лимонад, какой-нибудь эфирный спирт, что кодировку ломает! Я про такое читала, есть составы, которые блок снимают!

— Скорее всего, так и было, — мрачно кивнул я. Догадка Ксюши легла точно в строку, я и сам уже думал в ту же сторону. Старик не сорвался бы сам, не после десяти-то лет. Ему аккуратно и подло помогли. — Сломали кодировку, подсунули бумаги, поймали на пьяную руку. Только вот доказать это сейчас нельзя. Ни эфирный спирт, ни порошок в кормушке к делу не пришьёшь, улики жидкие, свидетелей нет. В суде нас засмеют, а Флаберсы откупятся и выйдут чистенькими.

Я обвёл взглядом притихшую команду.

— Поэтому судом мы их не возьмём. Возьмём иначе. Их нужно проучить. Так проучить, чтобы надолго запомнили и забыли дорогу к нашему порогу. Жёстко.

Договорить я не успел. Над входной дверью звякнул колокольчик, и в приёмную вплыла посетительница, при виде которой Саня машинально расправил плечи, а Денисов потянулся за бейджиком.

Дама была фактурная, из тех, что заполняют собой помещение целиком. Дородная, статная, в широкополой шляпке с траурной вуалькой, она походила на оперную приму, давным-давно сошедшую со сцены, но так и не растратившую привычки царить. Тяжёлый аромат её духов вкатился в приёмную раньше неё самой, заставив Ксюшу деликатно зажать нос. На толстом бархатном поводке дама вела пациента.

Пациент стоил отдельного описания. Эфирный павлин, раскормленный до размеров индюка, переливался лазурью и бирюзой, волоча по полу роскошный хвост. Птица держалась с тем же надменным достоинством, что и хозяйка, но достоинство поминутно нарушалось.

— Ик! — судорожно дёрнулся павлин, и из его хвоста, мерцая, выпало и спланировало на пол длинное переливчатое перо.

— Доктор! Вы доктор⁈ — дама устремилась прямо ко мне, безошибочно вычислив главного, и голос её зазвенел трагическим контральто. — Спасите! Умоляю, спасите моего Артемона! Его рекомендовал ваш покровитель, сам господин Гольдман, сказал, только сюда, только к Покровскому! Поглядите, что творится! Он же лысеет на глазах!

— Ик! — подтвердил Артемон и выронил ещё одно мерцающее перо.

— Каждое перо по три тысячи, если на аукцион! — простонала дама, прижимая к груди унизанные перстнями руки. — А у нас послезавтра выставка! Главная выставка сезона! Он же выйдет на подиум общипанный, как курица! Это позор, конец карьеры! Сделайте что-нибудь!