Ксюшин телефон выдал мне очередную порцию гудков. Санин по-прежнему был выключен. Я посмотрел на часы, прикинул, во сколько эти двое могли вчера разойтись по комнатам, и набрал Олесю.

— Доехал? — спросила она вместо приветствия.

— Доехал. Скинь мне номер Кирилла.

— Зачем тебе… — она осеклась. — Что-то случилось?

— Пока не знаю. Ксюша с Саней не вышли на работу и не отвечают. Скинь номер.

— Сейчас.

СМС звякнула почти сразу. Я набрал Кирилла.

Гудок, второй, пятый. На шестом в трубке зашуршало.

— Аллё? — голос был мятый и сонный.

— Кирилл, ты дома?

— Да… сплю… А времени сколько вообще?

— Скоро одиннадцать. Ксюша где?

— Не знаю… — он зевнул прямо в трубку. — У себя, наверное.

— Можешь посмотреть в её комнате?

— Могу…

В трубке заскрипела кровать, по полу зашлёпали ноги. Хлопнула одна дверь, скрипнула другая. Костяшки трижды стукнули в дерево.

— Ксю! Ты дома?

Ответа из трубки не было.

Стук костяшек по дереву отзвучал, дальше я слушал только дыхание Кирилла и далёкое бормотание телевизора. Дверь, судя по всему, никто не открывал. Мои пальцы сами собой выбивали дробь по стойке администратора.

— Кирилл, — сказал я. — Войди в комнату. Проверь её.

— Мих… — он замялся, и в трубке зашуршало, как шуршит человек, который переминается босиком на одном месте. — Да как я войду… А вдруг она там… ну, это… голая спит? Неудобно же. Она меня потом сгнобит…

— Кирилл, не беси меня. Входи немедленно! Вдруг ей плохо!

В трубке раздался тяжёлый вздох приговорённого и осторожный скрип дверной ручки.

Дверь открылась.

Тишина. Я считал её про себя, одна секунда, две, три. На четвёртой я уже прикидывал, сколько ехать от клиники до их дома и кому звонить первым, участковому или в скорую.

— Ого, — сказал Кирилл.

Голос у него сменился с сонного на ошарашенный без всяких промежуточных стадий.

— Ксю! Сань! Вы чего спите-то⁈ Вас тут Миха потерял!

Из трубки донеслось сдвоенное мычание, шорох одеяла и звук подушки, пущенной в дверной проём. Бросок, судя по шлепку о стену, был Санин, сильный, размашистый и мимо. Следом прорезался Ксюшин голос, спросонья потерявший всю субординацию и половину дикции:

— Кир, дверь закрой…

— Ухожу! — жизнерадостно ответил Кирилл и, судя по хлопку, вовремя ретировался за дверь.

Я медленно выдохнул и опёрся рукой о стойку. Плечи затряслись сами. Смеялся я беззвучно, чтобы не перебудить стационар, и от этого выходило только хуже, смех, которому не дают голоса, разбирает вдвое сильнее.

Саня и Ксюша. Вместе. В одной кровати. Ну, Шестаков. Ну, конспиратор. Полгода вздыхал, таскал ей кофе, подбирал момент, а его, как выяснилось, надо было просто запить.

— Кирилл, — выговорил я, когда дыхание вернулось. — Что там у вас?

— Спят, — зашептал он, и по звуку я понял, что дверь он уже прикрыл и отошёл к кухне. — Как убитые. В обнимку под одеялом. Мы вчера… это… сначала с тортом познакомились, чай попили. Ксюша оттаяла, даже про плёнку почти не вспоминала. А потом Саня предложил закрепить перемирие и сгонял за крафтовым. Ну и мы втроём на кухне гудели почти до четырёх. Нормальные они ребята оказались, Мих. Обои.

— Оба, — машинально поправил я.

— И обои тоже, — не согласился Кирилл. — Мы под конец в телефоне обои смотрели. Саня сказал, у вас ремонт скоро, а у меня глаз намётан, я в салоне витрины оформляю.

Я потёр переносицу. Организм требовал определиться, смеяться дальше или начинать вести протокол. Судя по вводным, вечер у них прошёл по классической схеме любого перемирия. Торт снял санкции, чай открыл переговоры, а пиво подписало союзный договор. Про то, в какой момент переговоры Сани и Ксюши перешли в закрытый формат, я уточнять не стал. Не мой уровень допуска.

— Узнаю Саню, — сказал я. — Пиво, лучший дипломат. Ладно, Кирилл, слушай сюда. Как проснутся, передай, у обоих сегодня законный выходной. За боевые заслуги и успешный переезд. Но завтра жду в клинике без опозданий и без похмелья. Формулировку передай дословно, она согласованная.

— Понял, Мих, — Кирилл зевнул и вдруг добавил тише, уже без дурашливости: — Слушай… Спасибо тебе. За них двоих. Сосед нормальный, оказывается. И эта его… В смысле, Ксюша тоже. Я спать, ладно?

— Спи, герой обороны кассы.

В трубке фыркнули, и связь оборвалась.

Я убрал телефон в карман халата и постоял ещё немного, приводя лицо в рабочее состояние. Получалось средне, улыбка возвращалась на место, как та тележка из супермаркета, которую ведёт влево. Теперь облегчение требовало выхода.

Оставалось закрыть ещё один долг. Олеся там, среди коробок, наверняка извелась после моего утреннего звонка. Я отбил ей короткое: «Нашлись. Живы, здоровы, подробности вечером, они того стоят».

Ответ прилетел сразу: три вопросительных знака и стикер с совой, заламывающей крылья. Подробности, стало быть, подождут до ужина, и рассказывать их буду под чай, как положено рассказывать хорошие сплетни.

Часы показывали двадцать минут одиннадцатого. Рабочий день, между прочим, шёл полным ходом.

Дверь смотровой открылась, и оттуда вышла дама в панаме с переноской. Хорёк внутри шуршал уже скорее победно, перевязку он, судя по всему, пережил с прибылью в виде лакомства. Денисов проводил клиентку до дверей, принял оплату и повернулся ко мне. Халат на нём сидел так, будто его отгладили вместе с владельцем.

— Дозвонились?

— Дозвонился, — я не сумел удержать лицо, и уголок рта пополз вверх.

Денисов посмотрел на этот уголок и напрягся.

— Что? Всё-таки подрались? Они в полиции?

— Хуже, Кирилл. Гораздо хуже. Эти двое загуляли. Отмечали переезд и примирение с соседом. Торт, чай, потом Саня сгонял за пивом, и втроём они гудели до четырёх утра. А ночевали наши сотрудники, — я выдержал паузу, — вместе. В одной комнате. В обнимку, если верить очевидцу.

Денисов моргнул. Потом моргнул ещё раз, и его лицо поплыло, расплываясь в улыбке до ушей.

— Ну на-ко-нец-то, — по слогам выдохнул он. — А то я уже думал, они друг друга прибьют от напряжения. Он же вокруг неё кругами ходит, весь коллектив это обсуждает.

— Весь коллектив — это ты и Феликс?

— Паскаль еще, — усмехнулся Денисов. — Феликс, между прочим, ещё месяц назад докладывал, что «наблюдает нездоровое брожение в личном составе», — Денисов очень похоже передал скрипучую интонацию. — Я тогда не понял, о чём он. А сова все видела.

— Сова видит в темноте, у неё служебное преимущество. Ладно. Обоим я выдал выходной, так что сегодня отдуваемся вдвоём. Ты и я. Справимся?

— Справимся, — Денисов подтянул манжеты перед мойкой. — Народу немного, запись редкая. Кто у нас там дальше?

Я заглянул в журнал и мысленно перекрестился.

— Дальше у нас Жорик.

Жорик прибыл в десять сорок, на руках у хозяйки, и первые полминуты вёл себя образцово. Ровно до тех пор, пока не увидел весы.

Воздушный мопс всхрапнул, оттолкнулся от хозяйкиного плеча и всплыл под потолок приёмной, где и завис над шкафом с кормами, растопырив лапы и сопя, как маленький возмущённый дирижабль.

«…не дам!.. весы — зло!.. в прошлый раз ругали!..»

— Жорик, сынок, ну как не стыдно, — причитала хозяйка, размахивая поводком. — Доктор, он у меня после того раза их видеть не может! Вы тогда сказали «перекормлен», он же всё понимает!

— Всё понимает, а летает всё ниже, — заметил я, отслеживая траекторию. Высоту Жорик держал уже с трудом, подрагивал и по сантиметру сползал к шкафу. Диагноз просился сам.

Снимать его я пошёл проверенным способом. Подставил табурет, дотянулся и почесал пациенту пузо. Мопс завис, зажмурился, заурчал, и по мере урчания из него, как из проколотого матраса, начала стравливаться высота. Через полминуты вся конструкция плавно осела мне на руки.

Весы показали плюс семьсот граммов к прошлому визиту. Хозяйке была прописана строгая ревизия рациона, Жорику, полёты натощак дважды в день. Жорик смотрел на меня обиженно, но с рук не слезал, чесать пузо у нас в клинике умели, и он это ценил.