— Конечно, — я кивнул. — У меня своя клиника тут неподалёку. Пет-пункт. Приводите вашего пловца, посмотрим его как следует, не на бегу.

Я похлопал себя по карманам куртки в поисках телефона. Пусто. Похлопал по другим, проверил задние, обшарил футболку. Телефона нигде не было.

— Хм, — я озадаченно оглядел себя. — А телефона-то при мне и нет.

— Вы что не помните номер своего телефона? — повела бровью девушка.

— Нет, — почти честно признался я. Свой-то номер я знал, а вот рабочий клиники напрочь вылетал у меня из головы. Надо будет кстати купить какой-нибудь красивый и простой номер. Но это потом.

Девушка прыснула, глядя, как я обхлопываю сам себя, будто на мне загорелась одежда, и, не удержавшись, принялась помогать мне искать вокруг того места где мы стояли.

— А тут смотрели? А сбоку? Может, сюда завалился?

— Да нет его, всё обшарил, — я развёл руками и рассмеялся сам. — Видно, на стойке в клинике оставил. Собирался впопыхах, затемно, вот и забыл. Ну да не беда, память дырявая, зато руки помнят.

— Забывчивый вы для доктора, — фыркнула она, и прозвучало это уже совсем весело, без прежней колючки.

— Есть такой грех, — согласился я. — Тогда сделаем проще. Клиника называется «Пет-пункт Покровского», это здесь недалеко, всякий покажет. Приходите, если что. Покровский Михаил.

— Ульяна, — она протянула руку, и рукопожатие у неё оказалось крепким и спортивным. — Спасибо вам огромное. Правда. Обязательно загляну.

— Заглядывайте. И пса пока поберегите, — кивнул я. — Недельку без барьеров, пусть сустав уляжется. Гулять можно, прыгать пока нельзя.

— Поняла. Доктор, — она улыбнулась. — Спасибо, доктор.

Она подхватила поводок и зашагала прочь, а водный доберман бодро потрусил рядом, оставляя на асфальте цепочку мокрых следов.

Пуховик, всё это время смирно просидевший поодаль в тени сосны, проводил уходящую пару долгим, одобрительным взглядом, и по связи от него долетело мечтательное:

«Красивая!»

— Молчи, ловелас мохнатый, — буркнул я ему вполголоса, пристёгивая поводок. — Ты у меня снежный барс, гроза будущих арен, а не кобель подзаборный. Веди себя соответственно званию.

Барс невозмутимо фыркнул облачком инея, нисколько не устыдившись потрусил за мной к выходу из парка.

В клинику мы вернулись, когда солнце уже поднялось и город окончательно проснулся. Ксюша к тому времени встала, умылась, привела себя в порядок и хлопотала в приёмной, заваривая утренний кофе. Пуховик, набегавшись до отвала, сразу утопал в стационар отсыпаться, а я скинул куртку и с наслаждением потянулся, разминая спину.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич, — Ксюша поставила передо мной кружку, но вид у неё был какой-то надутый и обиженный. Она отошла к стеллажу, сняла с полки Шипучку, устроила зверька на локте и принялась поглаживать, пряча за этим занятием досаду. — Вы вот Пуховика каждое утро тренируете, возитесь с ним, в парк водите… А мы с Шипучкой чем хуже? Мы тоже хотим. Мы бы старались, честно.

Я отхлебнул горячего крепкого кофе и посмотрел на неё. За надутыми губами пряталась простая, понятная девчачья ревность, что учитель занимается с любимчиком, а её обходит вниманием.

— Ксюш, тут дело не в том, кто лучше, а кто хуже, и не в любимчиках, — сказал я. — Всё дело в Ядрах, они у них совершенно разного порядка. Пуховик у нас зверь боевой, четвёртый уровень, силища в нём такая, что дай слабину, он и человека покалечить может и стену выморозить до трещин. Его в узде держать надо, каждый божий день, иначе рано или поздно беда. Потому я с ним и вожусь. Любовь тут ни при чём, одна необходимость, чтобы он сдуру никого не покалечил. Твоя же Шипучка, это пока ещё мирный и тихий зверь, ей эти боевые нагрузки без надобности и даже пойдут во вред.

Ксюша слушала, всё ещё поглаживая зверька, но обида на её лице уже сходила.

— А чтобы ты не думала, будто я про вас забыл, — добавил я, — так я тебе ещё тогда целый набор упражнений для мимиков надиктовал. На маскировку, на быструю смену окраса, на реакцию. Вот их спокойно и делай с Шипучкой, хоть каждый день. Тут мне няньчиться без надобности, ты с ними один на один прекрасно справишься, лучше меня.

Ксюша мигом просияла, и вся обида слетела с неё, как не бывало.

— Правда? — она прижала Шипучку к груди, и та в ответ довольно сменила окрас под цвет её кофточки. — Ой, а я про них и подзабыла совсем, закрутилась. Я же их в блокнотик записывала, сейчас найду и прямо сегодня начну!

Она сунулась к своим записям, но вдруг замерла, будто что-то вспомнив, и хлопнула себя ладошкой по лбу.

— Ай, чуть не забыла! Михаил Алексеевич, вы ж телефон свой на стойке забыли, он разрывался всё утро. И пока вас не было, вам звонили. Ваша мама.

Я оглянулся на стойку, где и вправду лежал мой брошенный телефон, и в голове у меня что-то щёлкнуло, а следом накатило запоздалое, неприятное понимание.

— Ох, ёлки-палки, — я хлопнул себя по лбу вслед за ней. — Годовщина же. Сегодня. Совсем вылетело из головы за всей этой стройкой и планировкой.

— Ага, годовщина, — Ксюша сложила руки на груди, и в голосе у неё прорезались новые, наставительные нотки. Я же ей тоже рассказал, что мне нужно будет отойти к родителям. — Тридцать пять лет, между прочим, не шутка. Вам обязательно надо прийти!

— Ладно, ладно, приду, — я примирительно поднял ладони. — Схожу, конечно, куда я денусь.

Ксюша прищурилась и смерила меня строгим взглядом, разом сделавшись похожей на въедливую учительницу, поймавшую ученика на вранье.

— Михаил Алексеевич, — протянула она с подозрением. — А чего это вы кисло так? Вы что, не хотите идти к родителям на праздник?

— Хочу, Ксюш. Иду. Вечером буду у них как штык, — сказал я и отхлебнул кофе, надеясь этим глотком закрыть тему.

Глоток не помог. Ксюша поставила Шипучку обратно на стеллаж, вышла из-за стойки и встала напротив меня, скрестив руки на груди. Очки она поправила указательным пальцем, коротким отработанным движением, каким строгие учительницы поправляют их перед объявлением двойки за четверть.

— Михаил Алексеевич, — начала она, глядя на меня поверх этих самых очков. — А вот скажите мне честно. Почему ваша мама была так удивлена?

— Чем удивлена? — я нахмурился, не совсем понимая, о чем речь.

— Всем! — Ксюша всплеснула руками. — Она не знала, что у вас собственный пет-пункт. Вообще! Она думала, вы где-то там работаете, на кого-то. А я ей говорю, пет-пункт Покровского, я ассистент хирурга. А она переспрашивает, какого Покровского. Вашего, говорю, Михаила Алексеевича, я у него работаю. И тишина в трубке. Долгая такая. Вы что, совсем им ничего не рассказываете? Вы что им не доверяете?

Я поставил кружку и пошёл за халатом, выигрывая себе время. Вопрос был из тех, на которые отвечать не хочется именно потому, что ответ есть.

Но еще я не ожидал, что когда Ксюша говорила, что мне звонила мама это значило, что она взяла трубку. Другой бы человек отклонил вызов или не стал трогать… Но не Ксюша.

И в этом заключалась главная опасность оставления телефона на работе.

— Стоп, — я снял халат с крючка и обернулся. — А зачем ты вообще стала им расписывать про пет-пункт? Кто тебя за язык тянул?

— А что мне было делать⁈ Врать⁈ Женщина спрашивает, где работает её сын. Я и сказала правду. Что тут секретного? Это же гордиться надо, а не скрывать!

Крыть было нечем. Я сунул руки в рукава и занялся пуговицами, а внутри тем временем шёл привычный спор.

Молодой во мне пожимал плечами, подумаешь, узнали и узнали. Старик ворчал и качал головой, потому что он знал своих родителей.

Люди они были старой закалки. Для них правильная жизнь выглядела просто и надёжно. Устроился в контору, получаешь оклад, идёшь по ступенькам, к пенсии у тебя есть свой угол и грамота от начальства. Отец сорок лет отстоял у станка и этой биографией заслуженно гордился.

А теперь им предстояло узнать, что сын взял кредит, от которого у нормального человека темнеет в глазах, снял помещение и лечит аномальных зверей в компании бывшего контрабандиста. Мама схватится за сердце. Отец скажет, что он так и знал. И теперь оба будут переживать каждую ночь, а переживания в их возрасте выходят боком, я это знал лучше любого кардиолога.