Порядка не было, зато была ясность. Ядро тут было ни при чём. Никакого распада, никакой магической патологии, никаких красных зон из учебника. Зверь задыхался. Чисто физически, как задыхается человек с куском мяса в трахее, и от удушья, от кислородного голода его перепуганная магия шла вразнос, детонируя по всем контурам. Паника плюс асфиксия. Разгром и зашкал на сканерах были следствием.

Теперь, зная, что искать, я видел в его буйстве рисунок.

Между заходами на скалы Бастион резко, судорожно дёргал шеей, вытягивал её, разевал клюв шире крика и делал горлом характерное волнообразное движение, которое я видел у сотен животных, от кошек до эфирных питонов. Он пытался отхаркнуть. Раз за разом, безрезультатно, и с каждой неудачей паника накрывала его с новой силой, и он снова бросался крушить скалы, потому что ничего другого его гаснущий от гипоксии мозг предложить не мог.

Хрип. Я вслушался в его дыхание между клёкотом. На вдохе к дыханию примешивался тонкий свист. Просвет есть, но перекрыт больше чем наполовину. Пока перекрыт частично, зверь жив. Сместится, встанет плотнее, и счёт пойдёт на минуты.

Я вернулся по винтовой лестнице на балкон.

— Чем вы его кормили? — с ходу спросил я у ветслужбы. — Сегодня, вечером. Точно, по граммам.

— Премиум-линейкой эфирной говядины, — залепетал тот, что со сканером. — Всё по протоколу, двадцать шесть кило, обвалка ручная, мы кости отдельно…

— Кости отдельно, — повторил я, глядя вниз, на арену.

Взял сканер у ветеринара и через него увидел. С помощью увеличения.

У дальней стены, в пыли, валялись останки тренировочного манекена. Здоровенной ростовой куклы на стальной раме, из тех, на которых отрабатывают атаки ловчие звери. Манекен был разодран в лоскуты, набивка разлетелась по всей арене, а грудной щиток куклы, и от него не хватало куска. Хотя это я разглядел с большим трудом.

— Это что? — я ткнул пальцем.

— Тренажёр, — упавшим голосом сказал управляющий. — Атакующий манекен. Он его вчера… то есть его должны были убрать после вечерней тренировки, но Бастион его затрепал и утащил на скалы, к нему побоялись лезть, решили, утром краном…

— Из чего щиток?

Управляющий молчал. Ответил второй фамтех, тихо, уже понимая:

— Композит. Кевларовые пластины на полимере. Он же должен держать удар когтя…

— Поздравляю, — сказал я. — Ваш грифон во время кормления доигрался с манекеном и отхватил от щитка кусок. Кусок ушёл в глотку. Судя по хрипу и по тому, что зверь жив до сих пор, пластина встала поперёк дыхательного эфирного клапана и наполовину перекрыла просвет. Он задыхается. А кислородное голодание у эфирного зверя раскачивает магию, Ядро пытается компенсировать удушье и идёт вразнос. Вот и весь ваш спонтанный распад из учебника.

На балконе стало тихо, насколько бывает помещении, где орёт полуторатонный грифон.

Гольдман очень медленно повернулся к управляющему. Голос его вернулся к обычной негромкой ровности, управляющий сделался на тон белее.

— Манекен должны были убрать после тренировки. Вчера. Кто принял решение оставить его в вольере до утра, мы установим завтра, и я лично поговорю с этим человеком о цене его удобства. Сегодня все свободные руки работают на доктора Покровского.

— Кевлар, — он снова коротко прикрыл глаза. — В глотке. У Бастиона.

— Объясните, — потребовал Гольдман. — Я должен понимать, что происходит с моим зверем.

— Дыхательный эфирный клапан, — я показал на собственном горле, — это у крупных пород узел на стыке трахеи и магических контуров. Через него дыхание питает Ядро напрямую, поэтому любой затык в этом месте бьёт сразу по двум системам, по лёгким и по магии. Пластина стоит в просвете ребром и держится на мышечном тонусе, как заноза в сжатом кулаке. Пока зверь в сознании и глотка в тонусе, просвет наполовину открыт, он дышит, худо, со свистом, но дышит. Со временем ткани отекут, и просвет закроется сам. Часа два-три у нас есть. Может, меньше. И это, Давид Маркович, была хорошая новость.

— Хорошая⁈ — взвился фамтех со сканером. — Да если там инородное тело, мы к нему не подойдём! Вы его видели⁈ Он в аффекте, он галерею гнёт! Он любого, кто сунется в вольер, порвёт на куски, там шприц достать не успеешь! Надо глушить транквилизатором, полную дозу, и пока лежит…

— Пока лежит, — перебил я, — он умрёт.

Фамтех осёкся. Я обвёл взглядом балкон и стал объяснять то, что мне самому стало ясно ещё внизу, на галерее, и от этого холодело.

— Транквилизатор расслабляет мускулатуру. Всю, включая мышцы глотки и дыхательного клапана, которые сейчас, в тонусе, худо-бедно держат просвет и не дают пластине лечь плашмя. Уберите тонус, и пластина сядет плотно. Полная обтурация. Зверь под наркозом даже не забьётся, он просто тихо задохнётся во сне, за две, максимум три минуты, и никто из вас не успеет ни трахеотомию ему сделать, ни клюв разжать. Стрелять транквилизатором в задыхающегося зверя означает его убить.

— Тогда что вы предлагаете? — спросил Гольдман. — Вы описали задачу, в которой нельзя стрелять, усыплять и нельзя подойти. Я привык, что у задач есть решения. Я за это плачу.

— Решение есть, — сказал я, и слова вышли сами, без взвешивания. — Дайте мне пять минут подумать, как его не угробить.

Гольдман кивнул и отошёл к стеклу, забрав с собой ветслужбу одним движением брови. Умение не стоять над душой у специалиста тянуло в моих глазах дороже всего его питомника.

Я остался у перил один, честный ответ на его вопрос пока звучал безумно даже внутри моей головы.

Внизу Бастион выдохся на очередном заходе и тяжело сел на разгромленную скалу. Передышки у него становились длиннее, я засёк по часам, сорок секунд неподвижности, только бока ходят и клюв разевается в уже беззвучном крике. Гипоксия брала своё, зверь выгорал. С одной стороны, это упрощало подход. С другой, это означало, что часы, о которых я говорил Гольдману, следовало делить надвое.

Предлагать было нечего, кроме правды. Пластину надо вытаскивать сейчас, пока зверь в сознании и мышцы держат просвет. Вытаскивать означало добраться до глотки, засунуть руки в клюв летающему, обезумевшему от удушья хищнику размером с микроавтобус, который в нынешнем своём состоянии не подпустит на десять метров ни человека, ни дрона, и любую попытку сближения встретит когтями по фюзеляжу.

Рюкзак у моих ног вздрагивал и на глазах делался всё более плоским, постоялец внутри вжимался в дно. Судя по амплитуде, он жалел обо всех решениях, приведших его в этот вечер, начиная с первой коробки лукума.

Я посмотрел на свои хирургические руки. Две жизни меня кормившие. До глотки Бастиона им было как до луны. Никакая страховка, никакой трос, никакая броня не решали главного, зверь не даст к себе подойти, а гоняться за ним по вольеру означало загнать его до остановки сердца.

Старик во мне уже привычно раскладывал задачу на составляющие, как раскладывал когда-то безнадёжные случаи на операционном столе.

Дано: инородное тело в дыхательных путях, пациент в сознании, в аффекте, доступ к пациенту невозможен. Требуется: доступ. Молодой во мне тем временем прикидывал скорость грифоньего когтя, грузоподъёмность крыла и предлагал варианты один другого страшнее, от сети с крана до приманки с собой в главной роли. Все варианты упирались в одно и то же. Крупного, заметного, пахнущего человеком врага Бастион в нынешнем состоянии встречал ударом на первом же шаге.

Человек эту задачу не решал.

Внизу Бастион снова тяжело поднялся в воздух, сделал вымученный круг под куполом и обрушился на многострадальную скалу. Секундная стрелка на моих часах шла по кругу, и с каждым её кругом просвет в чужом горле становился на волос уже. Решение требовалось сейчас и оно должно было быть маленьким, бесшумным, невидимым для обезумевшего зверя.

В приоткрытом рюкзаке, тихо и сыто икнуло.

Из-под брезентового клапана на меня смотрели два глаза на независимых шарнирах, и в этих глазах ещё стояла дремотная тортовая безмятежность.