— Она же огромная, — Олеся, не слушая предостережений, присела перед духовкой и заглянула в смотровое окошко. — Тут же четыре противня входит. Ярусами. На такой я бы свадебные торты пекла, трёхэтажные, я о такой духовке с училища мечтаю. Чугун, толстые стенки, прогрев ровный, медленный, у бисквита ни трещинки бы не было…

Голос у неё сел. Я слушал и смотрел на неё. Олеся смотрела на кухню своей мечты, в центре которой стояла бешеная плита, и бледнела на глазах. Для повара кухня без плиты была тем же, чем для меня смотровая без рук.

— Как же так, — тихо сказала она и, не удержавшись, шагнула ближе, провела пальцами по медной ручке духовки, погладила, как гладят больное животное. — Такая красивая. И такая… сломанная.

Плита на прикосновение никак не отреагировала. Контуры спали, эмаль холодно блестела.

А я стоял и ловил себя на профессиональной неправильности всей этой картины.

Мастера говорили про горелки и автоматику. Сломанная горелка не морозит суп. Техника вообще не умеет морозить суп, у неё нет настроения, она либо работает, либо нет. А эта плита, если верить хозяйке, морозила, жгла и выла, грела при перекрытом газе, причём выдавала всё это избирательно, по ситуации. Техника так не ломается. Это было поведение, а поведение бывает только у живого. А всё живое и способное морозить кастрюли в этом мире проходило по одному-единственному ведомству. По моему.

Я подошёл к плите и положил ладонь на холодную эмаль, рядом с ближней конфоркой. Постоял. Антонина Петровна за спиной тревожно завозилась, предупреждая, что вот так же и тот мастер, а я прикрыл глаза и осторожно, тонкой рабочей щёлочкой, приоткрылся.

И услышал. Глубоко внизу, под чугуном и эмалью, в старом печном основании, вмурованном в перекрытие, кто-то был. От моего прикосновения он сжался, и до меня донёсся звук, который я не спутал бы ни с чем после двух жизней практики.

Писк. Тихий, булькающий, обиженный до глубины души писк существа, которому плохо, которое давно никто не слушал и которое от этого обозлилось на весь белый свет.

Я убрал руку и повернулся к хозяйке. Усмешка вылезла на лицо сама, я даже не стал её убирать.

— Антонина Петровна. А что ваши студенты на ней готовили? Все три года.

— Ой, да что студенты готовят, — хозяйка всплеснула руками. — Пельмени целыми днями! Да лапшу эту дешёвую, супчик из пакетика. У них вечно всё убегало, зальют конфорки водой и бросят, я приду с проверкой, а у неё вся панель в накипи, в разводах. Красавицу такую, довоенную, пельменной водой…

— А началось всё когда? Точно.

— Да аккурат к концу их житья, — хозяйка задумалась, загибая пальцы. — Третий год пошёл, к весне. Сперва мелочи были, то недогреет, то перегреет, я на возраст списывала. А как они съехали, тут её и прорвало. Я решила, обиделась на прощание… тьфу, что я говорю, техника же.

Ладонь я к этому моменту вернул на эмаль и через рабочую щёлочку услышал, как на слове «пельмени» писк в глубине основания сорвался в короткое возмущённое бульканье. Понимало ли это существо человеческую речь, вопрос был отдельный, но слово «пельмени» оно выучило точно, и ничего хорошего с этим словом у него связано не было.

Картина сложилась целиком, до последнего штриха, и я едва не рассмеялся в голос. Мастера с отвёртками лезли в медь, хозяйка предлагала микроволновку, и никто, ни один человек, не догадался послушать.

— Олесь, — сказал я. — У тебя в сумочке конфеты были. Дай одну. Лучше шоколадную.

— Конфету? — Олеся захлопала глазами, но полезла в сумочку. — Миш, ты чего задумал?

Я взял конфету, взвесил её на ладони и повернулся к плите. Мастера из ЖЭКа тут действительно были бессильны, тут не имело смысла ничего менять и перепаивать, инструменты для этой поломки ещё не придумали.

Тут кормили настоящей едой, пирогами на полдома, а потом заливали пельменной водой, и лечение следовало начинать так, как начинают его с любым изголодавшимся по хорошему отношению существом. С угощения.

— Олесь. Антонина Петровна. Отойдите на шаг, — сказал я, разворачивая фантик. — Сейчас будем лечить вашу духовку.

Олеся с хозяйкой послушно отступили к столу и замерли, взявшись, как по команде, за руки. Не знаю, чего они ждали, экзорцизма или взрыва, но смотрели во все глаза.

А я присел на корточки перед плитой, посветил фонариком телефона в щель между задней стенкой духовки и кожухом теплоизоляции. Щель была узкая, в два пальца и на самом краю светового пятна, на пыльном металле, отпечаталась цепочка крошечных следов с растопыренными пальчиками. Следы уходили вглубь.

На следах сажи читалось остальное. Чистого дымохода плита не видела давно, а зверёк, живущий в теплоизоляции, ходил через старые каналы, как через собственные коридоры. Судя по натоптанности дорожки, маршрут годами у него был один, от гнезда к щели и обратно.

Я зашуршал фантиком, разворачивая конфету. Шоколад в тесном пространстве за плитой запах и где-то в глубине щели тихонько булькнуло.

— Ну, иди сюда, — сказал я мягким голосом. — Вылезай, маленький. Не бойся. Пельменей больше не будет. Кипятком тебя больше никто не ошпарит, это я тебе обещаю как врач. Иди ко мне.

Тишина. Я приоткрылся пошире и подтолкнул навстречу писку самое простое, что было, спокойствие. Из глубины донеслось недоверчивое, истончённое голодом:

«…сладкое?.. мне?.. это правда мне?..»

— Тебе, — сказал я вслух. — Всё тебе.

Потом в щели осторожно зашуршало, с остановками, и на границу света высунулась мордочка. Крошечная, треугольная, с огромными влажными глазами, вся в серых разводах сажи. Мордочка посмотрела на конфету в моей ладони, на меня, снова на конфету и совершила самый отчаянный поступок в своей жизни.

На мою руку, перебирая лапками с круглыми присосками, выполз геккон. Пепельный геккон, если счистить с него сажу, размером в полторы моих ладони вместе с хвостом, тощий, с проступающими рёбрышками и трясущийся так, что дрожь отдавалась мне в запястье. Он дополз до конфеты, обхватил её целиком передними лапами, как бесценное сокровище, и вцепился зубами в шоколад.

— Господи, — прошептала за моей спиной Антонина Петровна. — В плите. Все эти годы, пока я мастеров водила…

— Тихо, — попросил я, не оборачиваясь. — Не спугните.

Геккон чавкал, зажмурившись, и по мере того, как шоколад убывал, дрожь в лапках стихала. Я медленно выпрямился, держа его на ладони и повернулся к своим зрительницам.

— Знакомьтесь. Ваш квартирант. И вся ваша поломка, от первого замороженного супа до последнего воя из духовки.

— Это… — Олеся подошла на шаг, вглядываясь. — Это же геккончик. Совсем малыш. Он что, всё это время жил в плите⁈

— В теплоизоляции духовки. Самое тёплое и самое защищённое место в квартире, — я осторожно стёр пальцем сажу с пепельной спинки. — Картина, судя по всему, такая. Ваши студенты, Антонина Петровна, завели себе зверька. Пепельные гекконы недороги и забавны, а про обязательную лицензию на них студенты предпочитают не знать, классический студенческий набор. Поигрались, сколько-то покормили, надоел. А он и сбежал поближе к еде. Только вот они любят, чтобы их качественно кормили. А студенты и качественная еда — это антонимы. Дальше на плите начала убегать пельменная вода. Для него, — я приподнял ладонь, — кастрюля кипятка сверху это как для нас с вами прорыв плотины. Он спасался, куда мог, и заполз в самое тёплое нутро. Там и остался. На годы.

— А почему не уходил-то? — удивилась Олеся.

— Думаю из-за доступности еды. Студенты забудут на плите сковородку с котлетами, он и подъедал. Но на желудке у него было все плохо. Такого зверя нужно кормить качественно.

— А морозило-то почему? — Антонина Петровна прижимала руки к груди. — Суп-то, суп в лёд!

— Потому что он пепельный. Порода такая, они греются чужим теплом, вытягивают его понемногу отовсюду, где найдут. Голодный и перепуганный, он со всей силы тянул тепло из конфорок, вот и морозил кастрюли. А когда его заливало или пугало грохотом, он со страху, разом сбрасывал накопленный заряд. Это ваш плевок огнём, от которого сбежал мастер. Ну а выл он… — я посмотрел на геккона, дожёвывающего конфету, и закончил тише: — Выл он просто так. От голода и одиночества. Один в железной коробке, поговорить не с кем. Тут завоешь. А людей побаивался, я думаю.