— Видишь, всё путём, — одними губами шепнул Якубс. — Сейчас в кабинете поковыряются для виду и отвалят. Держи лицо, Саша. Главное, не суетись.

Флаберович держал лицо. Он даже обронил вслух, с холодком в голосе, что подобные внеплановые набеги дорого обходятся городскому бюджету и что у него найдётся, кому позвонить по этому поводу, фамилии он называть не станет, но люди серьёзные. Сидорович на колкость не ответил, лишь скользнул по нему тем же ровным взглядом, в котором не отражалось ровным счётом ничего, и двинулся в кабинет главного врача, последнее непроверенное помещение. От этого молчаливого равнодушия Флаберовичу впервые за утро стало чуть неуютно, но он отогнал тревогу, бумаги в порядке, склад чист, бояться нечего.

Он въедливо прошёлся по кабинету. Заглянул в шкаф с наградами и дипломами, где за стеклом красовались купленные сертификаты и снимки компаньонов с нужными людьми. Выдвинул верхний ящик массивного стола, перебрал бумаги, ничего не нашел. Якубс за его спиной уже почти расслабился, привалился плечом к косяку и предвкушал, как через пять минут будет с ледяной вежливостью провожать незваных гостей.

А потом второй инспектор, осматривавший угловой сейф, который Флаберович по требованию открыл сам, нехотя, с видом оскорблённой невинности и полной уверенности в своей чистоте, вдруг замер, наклонился ниже и потянулся внутрь рукой в перчатке.

— Пётр Сидорович, — позвал он ровным, лишённым выражения голосом. — Подойдите-ка сюда. Я нашёл.

В кабинете повисла тишина. Улыбка сползла с лица Якубса. Флаберович непонимающе шагнул было к сейфу, но наткнулся на предостерегающий взгляд Сидоровича и застыл.

Седой инспектор неторопливо подошёл к сейфу. Натянул на руку латексную перчатку, аккуратно, палец за пальцем. Наклонился и двумя пальцами извлёк из глубины сейфа маленький предмет. Поднял его на уровень глаз, к свету.

Это был крошечный прозрачный пакетик с зип-застёжкой. На дне его белела щепоть тонкого, едва заметного порошка с искрящимися вкраплениями.

Сидорович поднёс пакетик ближе, чуть приоткрыл застёжку и осторожно потянул носом. Глаза его сузились. Он перевёл медленный, тяжёлый взгляд на Флаберовича, следом на Якубса. Оба компаньона стояли белые как полотно, и ни один не мог выдавить ни звука. Они смотрели на пакетик, и в глазах у них плескался один и тот же ужас.

— Любопытно, — произнёс Сидорович, и его голос упал до ровного, ледяного тона, от которого по кабинету будто потянуло холодом. — Очень любопытно, господа. Незарегистрированный алхимический стимулятор. Высшая категория опасности. Запрещён к обороту повсеместно. — Он покачал пакетик в затянутых перчаткой пальцах. — А вы, я погляжу, держите его прямо в кабинете, в личном сейфе главного врача. Знаете, что вам за это полагается?

Он выдержал паузу, глядя в помертвевшие лица.

— От трёх до пяти лет лишения свободы. Каждому.

День выдался солнечный, и зрелище под этим ясным небом разворачивалось такое, что вся моя команда высыпала на крыльцо пет-пункта и замерла, боясь упустить хоть мгновение.

Через дорогу, у стеклянных дверей клиники «Здоровое Ядро», стояли полицейские машины и тот самый чёрный микроавтобус надзора. А из дверей, под локотки, выводили хозяев. Александра Флаберовича и Ника Якубса, лощёных господ вели в наручниках.

От прежнего лоска ничего не осталось. Помятые пиджаки, галстуки сбиты набок, серые холёные физиономии. Якубс затравленно озирался, Флаберович смотрел под ноги. У микроавтобуса оба подняли головы и нашли нас взглядом, стоящих напротив, и сквозь всю их растерянность плеснула такая чистая, концентрированная ненависть, что Ксюша поёжилась.

Саня сдержанностью не страдал.

— Эй, костюмчики! — заорал он через дорогу, сложив руки рупором, и замахал обеими ладонями. — Давай, до свидания! Пишите письма! В клеточку! Привет передавайте сокамерникам!

Он состроил такую зверскую рожу, скосив глаза и высунув язык, что Ксюша прыснула в кулак. Денисов, стоявший с краю, не выдержал и с облегчением расхохотался в голос, выпуская из себя напряжение этих жутких дней, когда над клиникой висела угроза. Смех у него вышел заразительный, и Ксюша, отбросив всякую солидность, тоже залилась, прикрывая рот ладошкой.

Я не кривлялся и не хохотал. Когда полицейский уже подсаживал Флаберовича в машину, я поймал его взгляд, тот в последний раз обернулся и я спокойно, без тени злорадства, доброжелательно склонил голову. Так кивают проигравшему сопернику, признавая, что партия сыграна честно.

Пусть бесятся. Я зверей не калечу и не пинаю людей лежачими. Я просто вернул им то, что они посылали мне, ровно в той же монете. Флаберович от моего кивка перекосился сильнее, чем от Саниных гримас, и нырнул в машину. Дверца захлопнулась.

Микроавтобус и полицейские отъехали, над улицей повисла тишина.

— Ну всё, — выдохнул Денисов, отсмеявшись и утирая выступившие слёзы. — Гора с плеч. Я ведь, честно сказать, всё время переживал. Всё ждал, что к нам нагрянут с проверкой, найдут Феликса, дракона, и закроют клинику к чёртовой матери. А оно вон как обернулось. К ним нагрянули.

— Прочувствовал, каково это, когда живёшь под топором? — хмыкнул я. — Вот они теперь то же самое испытают, только всерьёз и надолго.

— А поделом, — Ксюша поджала губы, и в ее обычно мягком голосе прорезалась несвойственная жёсткость. — Они же Пуховика отравить хотели. Беднягу. Чуть не убили. Таким и тюрьмы мало.

Саня всё ещё провожал взглядом опустевшую улицу, явно жалея, что спектакль так быстро кончился.

— Эх, жалко, телефон не достал, — сказал он. — Заснял бы, как этих франтов под белы рученьки выводят. Цены бы такому видео не было. Всем бы показывал.

Пока машины таяли в конце улицы, в голове у меня сама собой прокручивалась вся комбинация, разложенная по ходам. Со стороны вышло гладко, почти изящно. На деле же самым тонким и трудным звеном оказался маленький трусливый хамелеон, а вовсе не порошок.

Уговорить Паскаля просочиться к мажорам и подбросить улику в сейф было задачкой не из лёгких. Хамелеон упирался до последнего, трясся, скулил, что его поймают, сотрут в порошок, что он не самоубийца.

И тогда я зашёл не со страха, а с того единственного, что у этой склизкой твари оставалось. С профессиональной гордости.

— Тебя ведь кинули, Паскаль, — сказал я ему тогда. — Заказчики. Поматросили и бросили здесь за решеткой, и если мы тебя закуем навсегда, они не бросятся тебя выручать. А это, последнее дело. Это бесчестье. Какой же ты после этого профессионал, если позволяешь так с собой обходиться и упираешься?

И хамелеон дрогнул.

Гордость мастера, которую он ставил выше собственной шкуры, взыграла в нём с новой силой. Но одной гордости было мало, и я добавил к ней то, чего у бездомного говорящего пета отродясь не было.

Я пообещал ему дом. Полную защиту под крышей клиники, сытую жизнь, свободу ходить, где вздумается, без клетки и привязи. А главное, я дал ему клятву. Поклялся, что рано или поздно отыщу ту лабораторию, где его вывели, искорёжили мутагеном и выбросили в мир чужаком, и спрошу с неё за всё сполна. Вот это его и переломило. Одно обещание перевесило, что за него, безродного и битого, кто-то наконец вступится.

А чтобы внеплановая проверка свалилась на «Здоровое Ядро» внезапно, сверху, через головы прикормленных инспекторов, мне хватило одного звонка. Я набрал Гольдмана и попросил его об услуге.

У теневого мецената с его связями рычаги тянулись куда выше, чем у мелких клиник и их карманных контролёров, стоило ему шевельнуть пальцем, как машина надзора пришла в движение, и остановить её было уже некому. Кто и почему спустил приказ, Флаберсы так и не поняли, и пусть себе гадают хоть до самого приговора.

— Ну всё, спектакль окончен, граждане зеваки, — объявил Саня, потирая руки. — Расходимся по рабочим местам. Хотя нет, погодите. Кирилл-то наш половины не знает!

Мы вернулись в приёмную, и едва за нами закрылась дверь, Денисов развернулся ко мне с горящими глазами. Все эти дни он был на подхвате, ведя приём, пока остальные шептались по углам, и теперь требовал своего.