Мёртвый пациент рекомендаций соседкам не даёт. Зато спасённый задаром, нашепчет про меня всему двору надёжнее любой газеты. Так, в неторопливом ритме, день докатился до самого вечера.

Под закат, когда я уже подбивал кассу в тетрадке и прикидывал, не пора ли запирать лавочку, дверь в смежное помещение распахнулась, и оттуда, пошатываясь, вывалилась моя штурмовая бригада. Зрелище было то ещё. Грязные, потные, в подсохших разводах купороса на костюмах, они пропахли химией так, что у меня самого защипало в носу. Саня первым стащил респиратор, и под ним обнаружилась взмокшая, осоловелая, но совершенно счастливая физиономия.

— Всё, Мих, — выдохнул он. — Отмыли подчистую. До последнего уголка прошлись, по два раза. Аж блестит теперь, хоть прием веди.

— Блестит, — подтвердила Ксюша, сдирая взмокшие перчатки. — Светили ультрафиолетом везде, как вы велели, по всей площади. Ни единой споры не оставили, проверили.

Денисов молча кивнул, утирая лоб, вид у него был как у человека, который впервые поработал руками до седьмого пота и остался этим до странности доволен.

Я их ждал. И подготовился заранее.

Покуда они оттирали стены, я успел сгонять к Валентине Степановне в пекарню за стеной и вернуться с богатой добычей. Так что, когда уборщики, кое-как переодевшись и ополоснувшись под краном для зверей, вползли в приёмную, там их встречал накрытый стол. Заварочный чайник с крепким чаем исходил паром, а рядом, на широком блюде, громоздилась целая гора плюшек и пирожков, ещё пышущих жаром.

Команда, не веря глазам застыла.

— Это что, нам? — недоверчиво уточнил Саня, потянув носом.

— Заработали, — сказал я. — Налетайте, пока горячее.

Упрашивать их не пришлось. Голодная после многочасовой возни бригада набросилась на угощение. Саня запихивал в рот по полпирожка зараз, Ксюша дула на обжигающий чай и блаженно жмурилась, даже сдержанный Денисов потянулся за второй плюшкой и слегка смутился, поймав мой взгляд. На запах сдобы притащился Пухлежуй, встал у стола с такой умоляющей мордой, что Саня сжалился и отломил ему кусок без начинки. Из дальнего угла, за пиршеством настороженно следил Паскаль, и Ксюша, поколебавшись, протянула и ему пирожок. Хамелеон осторожно принял подношение, словно всё ещё не верил, что его и вправду угощают без подвоха.

Феликс, надзиравший за всем этим безобразием с верхней полки, не вынес зрелища провианта, расхищаемого без всякого учёта и ведомости.

— Возмутительно, — проскрипел он сверху. — Распределение идёт стихийно, без норм и отчётности! Этак мы и до махрового анархизма докатимся! Караульному, между прочим, по справедливости полагается двойная пайка за вредность ночной службы.

— Тебе Ксюша отмерит, по уставу, ты ж сам просил, — отозвался Саня и закинул в рот очередные полпирожка.

Сова оскорблённо нахохлилась, побормотала что-то про бюрократический произвол на местах, но с полки за пирожком всё-таки спикировала.

Пока команда жевала, отогреваясь чаем, я отошёл к окну и набрал Алишера.

— Алишер, привет, — сказал я, когда он отозвался. — Помещение освободилось, теперь оно наше окончательно. Когда сможешь зайти с бригадой, прикинуть фронт работ?

— Михаил Алексеевич, дорогой! — обрадовался он. — Рад бы хоть завтра прибежать, да никак. Дай неделю, дорогой, скорее при всём желании не выйдет. Объект тут внезапный нарисовался, горящий, кровь из носу надо сдать в срок, я на него всех людей бросил. Освобожусь, сразу к тебе, в первую же очередь, обещаю.

— Ничего страшного, — ответил я. — Подождём неделю. Зато я за это время как раз стройматериалы успею закупить.

— О, это дело! — оживился он. — Я тебе тогда списочек накину, что брать и сколько, чтоб ты барыгам втридорога не переплачивал. Ты только скажи, что конкретно строить будем. Планировку какую задумал? Сколько кабинетов, где операционная встанет, где стационар, или что ты там задумал. От этого ж всё дальше и пляшет.

Я хотел было ответить, открыл рот и осёкся.

Он спрашивал про планировку как про самую обыденную вещь на свете, а я стоял у окна, держал трубку и смотрел на свою команду. Саня с набитым ртом что-то горячо доказывал хохочущей Ксюше, Денисов отогревался чаем и впервые за долгое время выглядел своим, Пухлежуй клянчил третий по счёту кусок, а сова с верхней полки строго надзирала за расхищением общественного провианта, готовая в любой миг призвать расхитителей к революционному порядку. И до меня вдруг дошло, что планировка эта будет уже не только моя.

— Знаешь что, Алишер, — медленно проговорил я. — Перезвоню тебе попозже.

Я положил трубку и подошёл к стойке. Выдвинул нижний ящик, достал чистый, большой лист бумаги формата А3, припасённый невесть на какой случай, и чёрную ручку. Расстелил лист на столе, разгладил ладонью и придвинул табурет.

Команда притихла, не донеся плюшки до ртов, и уставилась на меня.

— Ну что, банда, — сказал я, щёлкнув колпачком ручки. — А сейчас начнётся самое интересное. Будем планировать нашу будущую клинику!

— Пойдёмте. На бумаге ничего толком не разглядишь, тут ногами надо.

Я встал посреди приемной, прикинул на глаз расстояния и зашагал вдоль стены, ведя перед собой в воздухе воображаемую черту.

Ксюша семенила следом с планшетом и карандашом, ловя каждое моё слово и тут же перенося его линиями на схему. Саня болтался позади, засунув руки в карманы, глазел по сторонам с видом человека, забредшего на бесплатную экскурсию. Денисов пошёл следом, молча.

— Начнём отсюда, — я остановился посреди приемной. — Смотровой стол убираем. Там будет большой открытый холл. Просторный, чтобы звери в очереди не сидели на головах и не грызлись. Ксюш, рисуй пустой прямоугольник, стойка вот тут, у окна.

Карандаш зашуршал по бумаге.

— Дальше. Нашу тесную операционную, где мы сейчас кромсаем и штопаем, отдаём под Смотровую номер один, — я вышел и толкнул дверь хирургии. — Для быстрых дел. Когти подстричь, уши почистить, осмотр, прививка. Оперировать тут можно сказать негде, повернуться толком нельзя, так что ее нужно переносить. Но помещению нечего пропадать зря.

Я прошёл дальше, к двери стационара, и придержал шаг.

— Стационар оставляем как есть. Зверьё лишний раз не дёргаем, переезды они не любят. Единственное, — я коротко глянул в сторону дальнего угла, где под куполом дремал дракон. — Ширму у купола при ремонте заменим на глухую фальшстену. От греха и от чужих глаз подальше. Снаружи будет выглядеть как кладовка, а что за ней, никому не надо знать.

Ксюша молча кивнула и вывела на схеме ровный прямоугольник без единой пометки. Умница, лишнего не пишет.

Мы вернулись в новый зал, и вот тут я развернулся по-настоящему.

— Здесь, у смежной двери, ставим Смотровую номер два. С раковиной, с подводом воды. Это уже для тяжёлых и сложных, для випов от Гольдмана. Разводим потоки, чтобы районная старушка с хомяком и клиент с породистым зверем друг другу не мешали. Простые случаи принимаем в первом, у самого входа. Тяжёлые ведём сюда, вглубь.

— С понтом, — уважительно вставил Саня. — Как в банке. Одно окошко для простых смертных и отдельный кабинет для солидных господ.

— Вроде того, — усмехнулся я и шагнул к центру зала.

И вот тут я остановился и заговорил не сразу.

— А здесь, — сказал я наконец, — будет сердце клиники. Настоящая операционная. Глухая, без окон. Бестеневая лампа над столом, нормальная приточная вентиляция, кафель. Рядом, дверь в дверь, помывочная со стерилизационной, чтобы руки готовить и инструмент обрабатывать, не бегая через весь зал.

Я стоял, водил ладонью по пустому воздуху, размечая то, что видел перед собой так ясно, словно оно уже поблёскивало никелем и белым кафелем. За многолетний опыт прошлой жизни я прооперировал не одну тысячу пациентов, и всегда в чужих стенах.

Больничных, устроенных по чьей-то смете и чьим-то правилам. А эту я разложу под собственную руку, до последней розетки, до высоты крючка на стене, как удобно мне и как надо моим зверям. И впервые за всю мою длинную практику она будет устроена так, как считаю правильным я сам, и принадлежать будет мне одному.