Сомнений не оставалось. Сытый и наглый Паскаль был здесь, в этой квартире, и показаться на глаза собирался только тогда, когда сам сочтёт нужным.

Как он сюда попал, я уже понимал. Чугунная крышка прилегала неплотно, для твари, которая продавливается в дверную щель, зазор под ней был воротами. Тёплая тёмная нора, полная сладостей, и бесплатная доставка через весь город у меня под рукой. Безбилетник выбрал маршрут со знанием дела.

Оставался вопрос, что делать. Устраивать облаву при гостях означало объяснять, откуда у моего пет-пункта нелегальный говорящий хамелеон шпионской породы. Не устраивать означало ждать, когда он снова попадётся на глаза маме с её сердцем. Я покосился на маму, смеявшуюся над чем-то рядом с Варей, и выбрал третье. Найти первым, тихо.

Я выбрался из-за стола под предлогом размять ноги и ушёл на кухню. Медленно ее осмотрел. Заглянул за штору, в зазор между холодильником и стеной, в нишу под мойкой, простучал костяшкой цоколь гарнитура. Пусто. Ни движения, ряби на обоях, ни малейшего сбоя в рисунке кафеля, где маскировка выдала бы беглеца.

— Учти, я терпеливый, — тихо пообещал я. — А Феликс ещё терпеливее.

Кухня осталась при своём мнении. Я на пробу оставил на краю стола кусочек зефира из вазочки, отступил к двери и выждал, глядя на приманку боковым зрением. Зефир никого не заинтересовал. Разумеется. Зачем твари, умявшей кило лукума, размениваться на зефир.

— Мальчики! — донеслось из зала. — Чай накрываем! Лёша, Миша, несите торт, который Олеся испекла! Посмотрим, что за мастерица!

Мы с отцом сошлись у тумбочки в прихожей. По дороге он успел вполголоса доложить мне, что мама успокоилась, давление в норме, а про ящерицу решено официально считать, что это была игра света от гирлянды на балконе напротив.

Отец потёр ладони, ухватил коробку с двух сторон, оторвал от тумбочки и удивлённо крякнул.

— Ничего себе тортик, — просипел он, перехватывая ношу поудобнее. — Килограмм на пять тянет, не меньше! Что она туда положила, свинца?

Пять килограмм.

В голове у меня щёлкнуло так, что отдалось в затылке. Коробку я вёз на коленях через весь город. Коробка была лёгкой. Полтора кило вместе с картоном, от силы два. Я это знал руками, коленями, всем своим телом, и то же самое тело сейчас докладывало мне, что отец несёт в зал совсем другой вес.

— Пап, стой! — я рванулся следом. — Стоп! Не открывай!

Поздно. Отец уже опустил коробку в центр стола, на расчищенное место между чашками, и с видом фокусника потянул крышку вверх.

— Прошу!

Гости дружно подались к коробке и разом застыли.

Торта в коробке не было. Совсем. На картонном дне, среди рассыпанных крошек бисквита, лежали смятые останки кремовых роз, размазанные широкими уверенными мазками, и одинокая ягода малины сиротела в углу, чудом уцелевшая при разгроме.

— Миш, — отец поднял на меня глаза, в которых боролись недоумение и восхищение. — Ты чего… и торт по дороге сточил⁈

— А почему коробка тогда такая тяжёлая была? — нервно хихикнула мама, и смешок у неё вышел натянутым.

Я стоял над разорённой коробкой и молчал. Говорить я не мог, потому что все слова, которые рвались наружу, при маме и гостях произносить не следовало.

Паскаль, думал я, глядя на размазанный крем. Только появись сейчас. Только посмей.

Из пустой коробки, прямо из воздуха над крошками, раздался тонкий, сытый, безмятежный чих.

— Апчхи-и-и!

Воздух над картонкой пошёл рябью, и посреди кремовых руин, обретая цвет от хвоста к морде, проступил Паскаль. Раздутый, как дирижабль, с белыми от крема лапами и сложенными на спине крыльями. Он сонно облизнул перепачканную кремом морду, посмотрел на два ряда окаменевших лиц и громко икнул.

Завизжали одновременно мама, тётя Лена и Варя, на три голоса. Мехалина сорвалась с Ваниных колен и укатилась под сервант. Я закрыл глаза и обречённо выдохнул.

А отец, не говоря ни слова, поднялся во весь рост и потянулся за металлическим совком.

Дальше всё происходило одновременно, и скорость событий стремительно нарастала.

Мама увидела Паскаля, побелела и с коротким пронзительным вскриком осела на стул, хватаясь за грудь. Тётя Лена завизжала и одним прыжком, которого я не ожидал от женщины её комплекции, оказалась на диване вместе с ногами.

Дядя Володя выронил вилку вместе с наколотым салатом. Мехалина, едва пришедшая в себя, издала утробный мяв и укатилась под сервант с грохотом боулинговой партии.

Из-под серванта тонко подвывало, и сквозь общий бедлам до меня докатилась паническая эмпатическая волна:

«…оно вернулось!.. оно в коробке жило!.. я говорила, я всем говорила!..»

А отец уже был в движении. Добродушного бородатого гика в растянутой футболке больше не существовало, к столу шагал разъярённый глава семьи с металлическим совком, перехваченным двумя руками, как боевой топор.

— Ах ты ж тварь зелёная! — взревел он. — Я тебе дам мать пугать!

— Папа, нет!

Совок описал дугу и с размаху обрушился на стол. Паскаль взвизгнул и сиганул вбок из-под самого удара. Удар пришёлся в коробку. Картон лопнул, чашки подпрыгнули, и остатки крема веером разлетелись по скатерти, по сервизу и по парадной рубашке дяди Володи.

— Караул! — заорал Паскаль дурниной, приземляясь на спинку стула. — Кожаные совсем с катушек слетели! Убивают!

После этого вопля в комнате стало тихо. Гости, и без того пришибленные явлением из торта, уставились на ящерицу, которая разговаривала. Варя беззвучно открывала и закрывала рот. Сердце у меня оборвалось и покатилось вниз, пересчитывая рёбра. А вместе с ним и конспирация, легенда, вся выстроенная по кирпичику жизнь.

Обдумать масштабы провала мне не дали. Отец выдернул совок из руин коробки и пошёл на второй заход.

Погоня по трёхкомнатной квартире с участием невидимки, берсерка и хирурга с зашитой ногой достойна отдельной монографии. Я бы её написал, если бы не был занят непосредственным участием.

Паскаль слетел со спинки стула и дал по квартире широкий круг. Летел он погано. Полтора кило чужого лукума и торта тянули его к земле, крылья молотили воздух с отчаянием перекормленной курицы, и держался он на высоте табуретки, задевая брюхом бутылки на полу.

— Стой! — гремел отец, ломясь следом и снося стулья. — Стой, кому говорю!

Требование было по меньшей мере спорным, учитывая занесённый совок, и Паскаль не останавливался. Он плюхнулся на ковёр и побежал, на ходу вспыхнув всей гаммой ковровых узоров, бордовым, бежевым, с ромбами. У стены он взял вертикаль и пошёл по обоям, перекрашиваясь в голубенький цветочек. По цветочку размазанной кляксой он обогнул сервант, за которым голосила Мехалина, и нырнул под стол.

— Папа, стой! — я бросился наперерез, и зашитая икра отозвалась первым злым уколом. — Не смей его бить! Это мой пациент!

Молодое тело неслось легко, ему погоня даже нравилась, оно жило такими вещами. Старик внутри на бегу прикидывал совсем другую арифметику. Удар металла по хрупкому черепу, отец с трупом разумного существа на руках и с этим грузом до конца жизни, мама с её сердцем при виде расправы. Проигрывали в этой задаче все, и решать её следовало до удара.

— Твой кто⁈ — переспросил отец.

Отвечать было некогда. Паскаль вылетел из-под скатерти прямо под ноги дяде Володе, тот шарахнулся, отец замахнулся, дядя Володя с неожиданной прытью ушёл нырком, и совок просвистел над его лысиной, срубив в конце салфетницу.

Второй круг прошёл через спальню. Оттуда донёсся грохот, звон и отцовский рык, и обратно они вылетели уже втроём, Паскаль, отец и настольная лампа, которую отец зацепил локтем и теперь волок за собой на проводе, не замечая. Лампу я поймал у самого пола и положил на комод, чувствуя себя вратарём.

На заднем плане тётя Лена, не слезая с дивана, обмахивала маму журналом и причитала. Варя металась между ними и кухней со стаканом воды. Праздничный стол стоял разгромленный.