Олеся закатила глаза, вытерла руки о фартук, взяла брата под локоть и развернула в сторону коридора.

— Иди умойся, змеелов, — сказала она ему тоном старшей сестры, хотя была младше. — Это пациент из Мишиной клиники. Он временно у нас. Он тихий, воспитанный и ест аккуратнее тебя. Кефир только верни в холодильник, ты его сейчас раздавишь.

Кирилл ушёл в ванную, оглядываясь на каждом шагу. Вернулся он умытым, причёсанным и на всякий случай сел на дальнем от табуретки конце стола, откуда и завтракал, не сводя с Паскаля глаз.

— А оно ядовитое? — спросил он наконец.

— Оно, — сказал я, — стерильнее тебя. Его вчера полдня гладила интеллигентная публика.

— А чего оно на меня так смотрит?

— Изучает. Запоминает. У них память хорошая.

Кирилл поперхнулся кефиром и дальше ел молча, что для утра было почти рекордом. Паскаль прокашлялся, отпил воды из блюдца и продолжал сверлить его укоризненным взглядом обоих глаз сразу, отрабатывая роль загадочного и опасного существа с видимым удовольствием.

— Нервный какой, — заметил он. — А ещё говорят, у меня стрессовая реакция.

— В пять квартира, не забыл? — Олеся начала собирать посуду. — Я за тобой в клинику зайду. И в субботу смотрины у твоей мамы, я уже придумала, что испеку. Твой чешуйчатый всё мне рассказал. Волнуюсь, как перед экзаменом, между прочим.

— Экзамен ты уже сдала заочно, тортом. Мама только фотографию коробки не сделала. Так, нам пора ехать. Тебя, между прочим, сегодня ждёт трибунал, — напомнил я ему Паскалю, поднимаясь. — Собирайся, чешуйчатый. Пора сдаваться коллективу.

В пет-пункт я вошёл за двадцать минут до открытия, с рюкзаком на плече и двумя фирменными коробами из кондитерской под мышкой.Третья ехала курьером.

Ксюша, Саня и Денисов сидели рядком за стойкой, серые, невыспавшиеся, в той стадии виноватости, когда человек вздрагивает от звука колокольчика.

Перед ними стояли три кружки нетронутого чая. Пухлежуй при виде меня радостно затрусил навстречу и намертво прилип носом к кондитерским коробам.

«…сладкое!.. много сладкого!.. это же нам, да?.. хоть капельку нам?..»

Со шкафа спланировал Феликс и занял позицию на стойке, по-судейски выпрямившись.

— Доставить арестованного! — потребовал он.

Я молча поставил короба, расстегнул рюкзак и вытряхнул Паскаля на смотровой стол. Паскаль приземлился на все четыре лапы, огляделся и на всякий случай принял виноватый серый оттенок.

— Паскаль! — Ксюша вскочила первой, и в голосе её облегчение мешалось с обидой. — Ну как же так! Мы же весь вечер тебя искали! Весь двор облазили! Я чуть с ума не сошла, я думала, ты под машину… а ты, оказывается, с Михаилом Алексеевичем катался!

— Да бессовестный он, — я повесил куртку и повернулся к личному составу. — Но не он один. Теперь моя очередь задавать вопросы. Внимание на меня, смена.

Все дружно посмотрели на меня.

— Вчера из стационара сбежал нелегальный зверь. Не хомяк. Разумный, говорящий, невидимый нелегал, за одно существование которого нашу клинику закрывают, а меня сажают. Он проехал через полгорода, объявился на семейном празднике, попался на глаза шести посторонним людям и довёл до сердечного приступа мою мать. Всё это произошло потому, что кто-то забыл убрать пета в клетку и закрыть ее до щелчка. До щелчка, Шестаков. До щелчка, о котором тебе говорили при каждом кормлении.

Саня стал одного цвета с Паскалем.

— Шеф, я… — начал он.

— Ты забыл про него! — закончил я за него. — Знаю. Косяк твой, а отдуваться будет вся смена, потому что смена отвечает за стационар вместе. Порядок такой. Неделя без поблажек, инвентаризация всего инвентаря. А также замков и щелей в клинике, отчёт мне к пятнице. Вопросы?

Вопросов не было. Три головы опустились синхронно, и только Денисов, помолчав, поднял свою обратно.

— Михаил Алексеевич, справедливости ради. Я вчера был старшим по смене на вечер. Замки проверять входило в мои обязанности тоже, я понадеялся на привычный порядок. ТПоэтому усиленный график распространите и на меня, так будет правильно.

— Уже распространил, — сказал я. Денисов кивнул, и по его лицу прошло облегчение.

— Протестую! — Феликс на стойке распушился. — Мера мягка! Я требовал трибунала! Побег с вверенного объекта в военное… в рабочее время! Да за такое в былые годы…

— Трибунал состоялся, приговор вынесен, — отрезал я и повернулся к столу. — Теперь ты, чешуйчатый.

Паскаль, который до этого момента злорадно наблюдал за разносом со стороны, разом подобрался.

— Сидишь в спецклетке, безвылазно, две недели. Прогулки только под личным присмотром, моим или Ксюшиным. Гамак твой откладывается до конца срока.

— Но я же спас грифона! — Паскаль взвился на задние лапы и прижал передние к груди. — Док! Я герой! Я языком! На весу! Мне благодарность положена, а не сетка!

— Положена, — согласился я и кивнул на короба. — Два короба лучших заварных эклеров. Плата по договору, за работу. А наказание тебе за побег, за лукум и за мамино сердце. Ты мог вчера в машине попросить вместо эклеров амнистию. Ты выбрал эклеры. Сиди и жуй.

Паскаль застыл с поднятыми лапами.

— Надо было прощение просить, — потрясённо прошептал он и схватился лапами за голову. — Амнистию! А я эклеры! Дурак! Жадный хвостатый дурак!

— Да и эклеры ты будешь получать по одному в неделю. С этого момента ты на строгой диете!

— Только не это! — взмолился Паскаль.

Но я был неприступен.

— Учись, контра, — с глубоким удовлетворением произнёс Феликс. — Явка с повинной облегчает участь. Классика жанра.

Пухлежуй, ничего не понявший, но всем сочувствующий, встал передними лапами на стол со стула и лизнул страдальца в бок. Паскаль не перестал страдать, но лизание стерпел.

Ксюша тем временем, не спрашивая разрешения, перехватила арестанта со стола и занялась делом. Профессионально прощупала раздутый живот, оттянула веко, заглянула в пасть, потрогала подушечки лап.

— Лёгкое обезвоживание, — доложила она, сдвинув очки на лоб. — Живот перегружен, но перистальтика идёт. Язык осмотрю отдельно, раз он им… работал. Миска с водой в клетку, сегодня без твёрдого.

— Как без твёрдого? — ужаснулся Паскаль. — Эклер это святое, это по договору!

— Раз в неделю, как сказал Михаил Алексеевич, — безжалостно сказала Ксюша.

Из стационара в дверной проём высунулась дымчатая морда. Пуховик оглядел собрание, нашёл взглядом возвращённого беглеца и шумно фыркнул, выпустив облачко инея.

«Нашёлся! А из-за него топали и болтали. Спать не давали.»

Высказавшись, барс удалился обратно, всем хвостом выражая, что лично он на месте начальства добавил бы к приговору неделю.

Разнос отгремел, напряжение за стойкой понемногу оттаивало. Ксюша разлила всем свежий чай.

Приговорённый, дожидавшийся клетки, пересчитывал эклеры и находил мировое устройство глубоко несправедливым. Ксюша отхлебнула чай и только после этого решилась.

— Михаил Алексеевич… а что за грифон-то? Вы вчера крикнули в трубку, что он у вас и пропали. Мы уже не знали, что думать.

Я отхлебнул чаю и рассказал. Про звонок Гольдмана, про купол, про полуторатонного зверя, который крушил скалы, про кевларовую пластину поперёк дыхательного клапана, про то, как её вынули. Не забыл и похвалить Паскаля, но тот лишь опустил глаза. Осознавал, что в целом он накосячил.

— Ничего себе, — Саня даже жевать перестал. — Это ж какой зверюга… Шеф, а заплатили-то хоть нормально? За такой риск.

— Заплатили, — я выдержал паузу, обводя их взглядом. — Очень хорошо заплатили. Щедро. Настолько, что со следующей недели мы расширяем штат. Нанимаем второго администратора и фельдшера в стационар. Объявление я размещу сегодня.

За стойкой стало тихо, только Пухлежуй хрумкал под ногами выданной ему за компанию сушкой.

— Второго администратора? — осторожно переспросил Саня. — Это чтобы мы… отдыхали, что ли?

— Это чтобы у вас появились выходные, — сказал я. — Полноценные, законные, по графику. Чтобы Ксюша не ночевала в стационаре перед переездом, чтобы ты не разрывался между стойкой и стационаром, чтобы Денисов брал отгул без чувства, что бросает фронт. Вы все это время пахали без продыху. Заслужили.