— Он вас проводил, — негромко сказал Гольдман, и в голосе его смешались заводчицкая ревность и чистое исследовательское любопытство. — Двадцать лет с этой породой работаю. Они не провожают никого, Михаил. Даже меня.

— Меня он запомнил по вчерашнему, — я пожал плечами. — У зверей простая арифметика. Кто вынул боль, тот свой. Царапины на слизистой глубокие, но чистые, заживут быстро, — доложил я, переходя к делу. — Три дня только тёплый бульон. С четвертого дня мягкий фарш, к концу недели обычный рацион. И уберите от него этих орлов с дронами, — я кивнул на ветслужбу, над которой как раз зависла жужжащая этажерка со сканером. — Зверю нужен покой, а не жужжание над ухом круглые сутки. Осмотра раз в день достаточно.

Вскоре дронов убрали с арены. Ветслужба обиженно потупилась, но спорить никто не рискнул. Я не двинулся с места, пока не проконтролировал.

— Чаю, Михаил? — Гольдман повёл рукой в сторону лестницы. — Есть разговор. Точнее, есть удовольствие, которым я хочу поделиться, а разговор приложится.

Пить чай у Давида Марковича полагалось на застеклённой галерее, нависавшей над соседним вольером. Сквозь стеклянную крышу уже проступало белёсое вечернее небо, и по всей территории один за другим зажигались фонари, обозначая дорожки между вольерами до самого дальнего края.

Внизу, на просторной арене с барьерами и присадами, разминался молодняк, пять серебристых грифонов размером поменьше Бастиона, годовички, судя по ещё не отросшим кисточкам на ушах.

Они гоняли по кругу, отрабатывая виражи, и смотреть на это действительно было удовольствием, тут хозяин не преувеличивал. Пятёрка шла плотным строем, на разворотах, под вечерними прожекторами, вспыхивало серебро и весь вольер наполнялся ровным гулом рассекаемого воздуха.

— Первого своего я выкормил из шприца, — сказал Гольдман, проследив мой взгляд. — Заводчик списал птенца как нежизнеспособного, я забрал за бутылку коньяка. Фотография у меня в кабинете висит до сих пор. С того птенца и пошла вся линия. Так что, когда мои специалисты предложили вчера Бастиона усыпить, чтобы не мучился, я, скажем так, испытал сильные чувства.

Чай наливал он сам, заварка была из тех, что достают по знакомству.

— Знаете, Покровский, почему я развожу именно серебристых? — Гольдман сел напротив, глядя на арену. — В них нет ничего лишнего. Идеальный баланс льва и орла, чистая аэродинамика. Я могу часами смотреть, как они держатся в воздухе. Другие заводят боевые породы, экзотику, химер. А я люблю совершенство.

— Аэродинамика у них действительно эталонная, — согласился я, отпивая. Чай был хорош. — Только я бы на вашем месте поглядывал ещё и на то, чем они за этот воздух платят. Про серебристый пигмент на маховых перьях ваши диетологи вам докладывали?

Гольдман повернулся ко мне с вниманием.

— Пигмент это природный антистатик, — сказал я. — На скоростях, которые выдаёт взрослый серебристый, перо трётся о воздух так, что зверь накапливает огромный статический эфирный заряд. Пигмент его рассеивает, послойно, через маховые перья. Пока перо здоровое и пигмент в норме, всё работает само. Но пигмент этот организм строит на цинке и меле, и в стандартных рационах их вечно не хватает, потому что стандартные рационы писались под боевые породы, которым столько не летать. Не будете добавлять цинк и мел, перо начнёт сохнуть. Сохнущее перо статику не сбрасывает, заряд копится и уходит в мышцу микроразрядами. Зверь начинает вздрагивать в воздухе, теряет до трети маневренности, а ваши диетологи ищут паразитов и не находят. Я такие случаи видел. Лечится ложкой мела, а диагностируется годами.

Гольдман поставил чашку. Взял телефон, набрал короткое сообщение, отложил.

— Мой шеф-диетолог получает в месяц как хороший нотариус, — сообщил он. — Про цинк и мел я сейчас слышу впервые.

— Только не увольняйте его, — сказал я. — Он не хуже других, он учился по тем же учебникам, а в них этого нет. Пришлите его ко мне на консультацию, я ему за час расскажу, где у серебристых слабые места. Дешевле выйдет, чем искать нового и учить с нуля.

— Врач, который бережёт чужих сотрудников, — Гольдман качнул чашкой в мою сторону, обозначая тост. — Продолжайте пить чай, Михаил. Каждый ваш визит окупается ещё до выставленного вами счета.

Молодняк внизу тем временем перестроился и пошёл отрабатывать крутые виражи вокруг центральной присады. Я смотрел на них вполглаза, профессиональная привычка, от которой не отключишься, и на третьем круге этого «вполглаза» перестало хватать.

Один из пятёрки, с тёмной отметиной на груди, заходил в вираж неправильно. Неуловимо для обычного взгляда, на волос, но в крутом левом развороте он всякий раз чуть недокладывал правое крыло и добирал разницу хвостом. Добирал красиво, талантливо, со стороны смотрелось даже эффектнее, чем у остальных.

— Давид Маркович, — я поставил чашку. — Вон тот, с отметиной на груди. Откуда он у вас?

— Глазастый, — с удовольствием отозвался Гольдман. — Лучший в выпуске. Покупной, взял месяц назад на аукционе, у гильдии с именем, родословная безупречная, все документы. Планирую выставлять его в следующем сезоне на скоростных треках. А что?

— Прикажите его посадить.

Гольдман посмотрел на меня, как тогда, на балконе, и снял трубку внутренней связи. Тренер дал свисток, и пятёрка пошла на посадку. Тот, с отметиной, сел последним и красивее всех.

Я спустился вниз и подошел к тренеру. Грифон-годовик был размером всего лишь с лошадь и смотрел на меня с юным нахальством существа, которому пока всё удавалось. Погладил его по шее, дал обнюхать руки и занялся правым крылом.

Плечевой сустав я прощупывал долго. Я прошёл пальцами ход связок и крепление грудной мышцы, простукал гребень кости. На третьем движении, когда я взял сустав на растяжение под нагрузкой, грифон дёрнулся всем корпусом и возмущённо клекотнул, а изнутри, по эмпатии, меня кольнуло короткой злой искрой чужой боли.

«…больно!.. там нельзя!.. туда не трогать!..»

— Уже трогаю, брат, — сказал я ему. — Затем и пришел.

— Он всегда дёргается, если справа трогать, — виновато сказал тренер, придерживавший годовика. — Мы думали, характер. Щекотливый.

— Характер, — повторил я. — Запомните это слово, коллега. Половина застарелых травм в вашем деле похоронена под словом «характер».

Я дощупал, что хотел, потрепал его по шее в извинение и поднялся на галерею, вытирая руки влажной салфеткой. Гольдман ждал.

— Остальные четверо чистые, — начал я, садясь. — Ход ровный, суставы в порядке, можете выставлять хоть завтра. А вот по пятому новости плохие.

— Говорите как есть.

— Вас обманули на аукционе, Давид Маркович.

Он не изменился в лице, только пальцы на подлокотнике легли ровнее.

— Слушаю.

— У птицы застарелый микронадрыв грудной связки правого крыла. Не свежий, рубец уже оформился, я чувствую его пальцами. Зверя перегрузили в раннем возрасте, форсировали лётную подготовку, скорее всего, гнали на экстерьерные показатели к торгам. А перед аукционом закололи миорелаксантами, грамотно, чтобы снять зажим и спрятать асимметрию. На осмотре он шёл ровно, на УЗИ рубец такой плотности сливается с тенью мышцы, если не знать, где искать.

— А в полёте?

— В спокойном полёте он компенсирует. Хвостом, вы сами видели, красиво. Но связка держит на пределе. Первая же пиковая перегрузка, турнирный вираж на скорости, и она порвётся окончательно. С высоты трека, при полном зале. Он рухнет камнем, Давид Маркович. В лучшем случае на арену. В худшем на трибуны.

Гольдман молчал. Лицо его окаменело. Внизу годовик с отметиной как раз выпрашивал у тренера лакомство и не подозревал, что мгновение назад его сняли с трека, на котором ему предстояло убиться.

— Гильдия знала? — спросил он.

— Ветеринар гильдии знал наверняка. Курс миорелаксантов сам себя не назначает, там дозировки по весу, график под дату торгов. Это делалось руками специалиста и с ведома тех, кто подписывал документы на лот. Случайностью здесь не пахнет, Давид Маркович. Здесь была схема, и я сомневаюсь, что ваш годовик у них первый.