— Она у меня примерно так и набирается. Сарафанное радио, отделение экстренной помощи.

Телефон зазвонил, когда я тянулся за второй горбушкой. На экране высветилось «Мама».

— Мишенька! — начала мама, и по одной этой интонации я понял, что разговор пойдёт по заранее утверждённому плану, моё участие в котором предусмотрено согласием. — Как ты? Как здоровье? Кушаешь нормально?

— Нормально, мам. Прямо сейчас кушаю. Хлеб домашний.

— Хлеб, — со значением повторила мама. — Домашний. Так. Мишенька, а выходные, между прочим, наступили и прошли. Ты нам что обещал на годовщине? Ты обещал привезти Олесю на смотрины. Мы с отцом ждали, я стол прикидывала.

Я мысленно застонал. Обещание действительно было. Отпираться бесполезно, переносить опасно.

— Мам, у нас переезд был. Коробки до сих пор стоят нераспакованные. Ремонт в клинике начинается, бригада завтра заходит…

— Значит так, — мама даже не стала делать вид, что слушает про бригаду. — Или ты её привозишь, или… Миша, ну сколько можно от матери прятать хорошего человека?

Дальше я наблюдал за собственным ртом со стороны. Рот открылся и голосом, подозрительно похожим на мой, произнёс:

— Да чего прятать. Приезжайте к нам на новоселье, сами всё увидите. И квартиру, и Олесю.

На кухне стало тихо. Олеся застыла с ножом над хлебом. Я замер с трубкой у уха. Кажется, я собирался сказать что-то совсем другое, про «после ремонта» и «созвонимся в конце месяца», но между намерением и ртом мама успела вставить своё «сколько можно», и переговорный контур замкнуло.

— Лёш!.. — радостно закричала мама куда-то в сторону, зажав неплотно трубку. — Лёша! Миша нас на новоселье зовёт! К ним! Да, с Олесей познакомимся!.. Мишенька, мы приедем на днях. Соберёмся и приедем, я только пирог испеку. Ты не суетись, мы по-простому, позвоним и приедем!

— По звонку, мам. Обязательно по звонку, — успел вставить я, но трубка уже пела гудками отбоя, мама ушла праздновать победу.

Я положил телефон на стол и некоторое время смотрел в стену.

— «Позвоним и приедем», — повторил я вслух. — Это значит, свалятся как снег на голову. В любой день. С пирогом.

Олеся, вместо того чтобы разделить масштаб катастрофы, засмеялась. Смеялась она до слёз, придерживая хлеб, чтобы не уронить.

— Ну наконец-то познакомимся, — выговорила она. — А то «мама, папа» какие-то мифические. Хлеба у нас теперь много, прокормим. Миш, ну чего ты как на приговоре сидишь?

Чего-чего. Я уже мысленно шёл по квартире с инвентаризацией, договор аренды клиники на стол не класть, кредитные бумаги в ящик, конверт с тиснёной карточкой аукциона убрать так, чтобы мама не нашла даже случайно.

Потому что если мама найдёт приглашение на закрытый аукцион, вопрос «Мишенька, а что это» будет только первым в списке, и аура у этой истории ей точно не понравится.

Список я озвучивать не стал. Пусть хоть кто-то в этом доме готовится к гостям с радостью и печёт под это дело хлеб.

Орлы Алишера прибыли в восемь ноль-ноль, чем сразу подкупили. За две жизни я видел много бригад, и пунктуальные среди них попадались реже говорящих сов.

Семь человек в одинаковых спецовках выгружали инструмент из фургона быстро и без суеты, а сам Алишер сиял так, что утреннее солнце на его фоне смотрелось экономным вариантом.

— Михаил Алексеевич, дорогой! Доставка твоя пришла в семь сорок, всё принял, пересчитал, гипсокартон ровный, хвалю магазин! Показывай фронт работ, и мы начнём делать тебе красиво!

Экскурсия по фронту заняла десять минут. Тут ломаем, тут не трогаем, эта стена несущая, розетки по схеме, схему Алишер держал в руках и кивал в правильных местах. У двери стационара, украшенной с утра свежей табличкой 'Карантин. Инфекционный контроль. Не входить, я остановился и выдержал паузу.

— Теперь важное. За этой дверью карантинная зона. Там животное на строгой изоляции, оно агрессивное, заразное, в контакте смертельно обидчивое. Дверь не открывать ни при каких обстоятельствах. Что бы вы ни услышали, кто бы вас ни позвал. Вопросы по этой двери задаёте лично мне.

— А что за животное? — с опаской спросил самый молодой из орлов.

— Тебе честно? Не советую выяснять. Прошлый любопытный до сих пор пальцы пересчитывает.

Из-за двери, точно по репетиции, донёсся звук. Утробный, низкий, с морозным присвистом на выдохе раскат, от которого у бригады выпрямились спины, а по нижней кромке двери, издевательски медленно, выполз язычок инея.

— Э, — сказал самый молодой и отступил на шаг.

— Слушай, а чего у вас от заразы холодом тянет? — нахмурился бригадир, мужик тёртый и потому подозрительный.

— Криогенная изоляция, — не моргнув, ответил я. — Вирус боится тепла. Поэтому если из-под двери тянет холодом, значит, система работает и все живы. Начнёт тянуть теплом, бегите.

— Понял тебя, Михаил Алексеевич, — сказал Алишер. — У меня правило железное, чужие двери не трогаем. А эту дверь мы вообще обходить будем по большому радиусу, да, орлы? Слышали доктора? Кто откроет, тому я сам пальцы пересчитаю, до заразы очередь не дойдёт!

Бригадир поразмыслил, решил, что такая логика ему нравится, и увёл орлов размечать перегородку. Я мысленно послал за дверь благодарность. В ответ пришло довольное, распираемое гордостью «фр-р»: Пуховик получил первую в жизни официальную роль и играл её с запасом.

Вторая линия утра радовала меньше.

Саня и Ксюша явились на работу вовремя, трезвые и образцовые. Саня перебрал и разложил инструмент, которого не касался месяцами. Ксюша отдраила стойку, обзвонила записанных на неделю и рассортировала корма по срокам годности. Работали оба безупречно. Денисов в середине утра неосторожно попробовал разрядить атмосферу и спросил, как прошло новоселье. Ксюша и Саня, находившиеся в этот момент в противоположных концах приёмной, окаменели с такой идеальной синхронностью, будто репетировали. Больше Денисов атмосферу не разряжал.

Друг с другом они не разговаривали. Вообще. Ни слова, ни взгляда, ни случайного столкновения в коридоре.

— Кирилл, передай, пожалуйста, что журнал записи у меня, — говорила Ксюша, глядя в стойку.

— Кирилл, скажи, что журнал мне не нужен, я по своему списку работаю, — не менее ровно отвечал Саня из подсобки, куда успевал испариться за мгновение до её появления.

Денисов носил журналы и реплики туда-сюда с каждым рейсом всё больше походил на курьера двух воюющих держав. К десяти утра он не выдержал и подошёл ко мне с немым вопросом на лице.

Ответил ему Феликс. Сова спикировала на стойку, проводила взглядом Ксюшу, скрывшуюся в смотровой ровно в тот момент, когда из подсобки выходил Саня, и вынесла вердикт:

— Докладываю. Брожение в личном составе перешло в стадию заморозки.

Помолчал и добавил с надеждой:

— Могу провести профилактическую беседу. По уставу. С занесением.

— Отставить беседу, — сказал я. — Занесением тут не лечится. Наблюдаем до обеда, потом вмешиваюсь я.

Феликс щёлкнул клювом, всем видом сообщая, что проверенные уставные средства в этой клинике опять отвергают ради новомодных методик, и улетел на жёрдочку наблюдать.

К полудню клиника напоминала фронтовой лазарет.

За стеной без пауз долбил перфоратор, и долбил он, по ощущениям, прямо в затылок. Пациенты в приёмной нервничали, хомяки застывали столбиками, коты рвались из переносок. Пожилой такс одной посетительницы завыл на особо длинной очереди так, что за стеной смолк даже перфоратор. Хозяев я переспрашивал по три раза, они меня тоже, и анамнез приходилось собирать в режиме допроса через стену звука.

— Чем кормите? — кричал я хозяйке морской свинки.

— Кормом! — кричала она в ответ. — А ещё она провода грызёт!

— Глистогонное давали⁈

— Провода, говорю, грызёт! Удлинитель съела!

На третьем круге мы с ней всё-таки нашли общую волну, и свинка, съевшая полметра удлинителя без всяких последствий для организма, была признана феноменом и отпущена с рекомендацией прятать провода.